Избранник

Продолжаю свои попытки мелкими перебежками с прыжками по кочкам коротких новелл знаменитого немца, покорить, натренировавшись "на котиках", Эвересты его большой прозы.
Томас Манн, как и обычно, изящен, неспешен и грустно-иронично точен. Как человек с хорошими манерами, умеющий нанести точный удар в цель, вежливо и беспристрастно.

И вот перед нами героиня этой истории - смазливая, сексуальная и туповато-жестокосердная. И ее муж - человек сам себя презирающий...

Супруга открыто изменяет мужу, который абсолютно слеп и безумно влюблен. Причем, помимо ветренной Амры, он влюблен в мысль, что пусть он ничтожен, но ему принадлежит "прекраснейшая" женщина, наполняющая его жизнь смыслом. Он сделает все, лишь бы угодить ей и окружающим, просто для того, чтобы они позволили быть ему рядом... Многие пары с такими же вводными данными живут долго и счастливо, в счастливом неведении и неосознанности. Но герою этой истории не повезло, осознание того, что единственная радость в его жизни оказалась призрачной, разбило его сердце и жизнь...
Помните слова Карандышева:

Вот и адвокат Якоби, смешной маленький человек, презираемый окружающими, и старающийся им угодить не может жить, когда его сердце растоптали...

И пусть герои не вызывают ни малейшей симпатии, Томасу Манну удается чудным образом тронуть сердце читателя, пристыдив за надменность по отношению к героям, заставив сочувствовать маленькому неказистому человеку, переживая его боль.

"Фьоренца" - единственное драматическое произведение Томаса Манна (на закате своей жизни он начинал ещё одну пьесу, но так её и не дописал).

Ключевые герои пьесы - исторические личности: Лоренцо де Медичи, прозванный Великолепным, и проповедник Джироламо Савонарола. Жизнь первого уже на закате, он болен настолько, что близкие в страхе ожидают его смерти в любую минуту, хоть и пытаются вслух утверждать обратное. Политическая жизнь второго только-только начинается - Савонарола ещё в самом начале своего пути к власти.

Самое занятное, что именно близкие друзья Лоренцо Великолепного способствовали появлению Савонаролы во Флоренции. И некоторые даже восхищаются им, но с оговорками. Увы, мнение толпы не признает "здесь играем, здесь не играем": толпа либо любит, либо ненавидит - и никаких полутеней и оговорок. От Савонаролы толпа фанатеет - он умеет воздействовать на людей. А это означает, что в массы проникают его идеи о греховности искусства ради искусства. И вот уже разбиваются скульптуры и рвутся полотна с "неправильными" изображениями Мадонны. Далее будут костры.

Пьеса тяжеловата для восприятия со сцены, несмотря на возможности визуального оформления (в конце концов, дело происходит во дворце Лоренцо де Медичи, а большая часть действующих лиц - художники или ценитили искусства. Есть ещё некая возлюбленная Лоренцо по имени Фьора, которая когда-то отвергла юного Савонаролу (что, по идеи автора, и привело его к аскетизму). Она же является аллегорией города Флоренции. По мнению критиков - современников Манна, именно эта аллегорическая фигура больше всего портит впечатление от пьесы в целом.

Примечательно, что со всеми действующими лицами читатель знакомится только по ходу пьесы - в начале нет никакого списка. Представьте, что вы приходите в театр на новый для вас спектакль и смотрите его без программки на руках (и без доступа в сеть на смартфоне). А вот по сложности мыслей и идей, которые озвучивают некоторые персонажи, "Фьоренца" напомнила мне пьесу Бернарда Шоу "Человек и Сверхчеловек" - её я читала и смотрела, и читать было понятнее, а смотреть - занятнее, если не пытаться вникнуть в философский посыл драматурга. :)

Sweet tortures fly on mystery wings
Pure evil is when flowers sing
My heart... My heart is a rose

This is mad love

Трудно оценивать произведения столетней давности, чья тематика тогда была революционной и вызывающей, на том фоне, когда только ленивый, не гонясь за хайпом, не вставляет подобное, только в более грубом и бесчеловечном виде. Манн же, несмотря на собственный очевидный недостаток - чрезмерность описаний, унаследованную в т.ч. из русской классической литературы XIX в., выливающуюся в то, что мало-мальский сюжет начинает фигурировать к концу первой трети текста, пишет, по сути, стихотворение в прозе. Ведь текст нередко отталкивается от впечатлений фон Ашенбаха, за которым, в той или иной степени, скрывается автор, и увиливает по тропинкам случайных ассоциаций и воспоминаний, и это роднит текст как с похожим построением текста у Пруста, так и служит определённым прообразом "потока сознания", одновременно возвращаясь к тому, что стихотворение в прозе - образность и лирический пафос, в тексте достаточно их примеров.

Тем не менее, избыточность стиля самого Манна не позволяет охарактеризовать "Смерть в Венеции" как стихотворение в прозе, которому, однако, свойственна и краткость, нет, Манн упивается объёмами текста, тогда как в нём попадается довольно много эпизодов, без которых новелла ничего бы не потеряла. Да и самой новелле свойственны множество переплетений и интриг, но начинающаяся из-за сирокко эпидемия холеры не выглядит такой уж интригой для сюжета, других там просто нет, как и каких-то переплетений, так что о жанровой принадлежности "Смерти в Венеции" я бы судить не стал.

Если же говорить о сюжетной составляющей (Википедия сообщает, что Манн "планировал написать историю о «страсти как помрачении рассудка и деградации», навеянную историей любви Гёте к 18-летней Ульрике фон Леветцов"), то "Смерть..." - история любви немолодого уже мужчины к маленькому мальчику, и если поначалу эту любовь действительно можно характеризовать как в большей степени упоение красотой и совершенством, принимая одновременно точку зрения фон Ашенбаха о Тадеуше, то впоследствии, как только в текст проникают неизбежные при подобном раскладе античные аллюзии, любовь как-то теряет свой платонический блеск. Чего только стоят одни фантазии старого писателя о Венеции после холеры, когда все умрут или разъедутся и на острове останутся только он и мальчик, - это уже не столько восхищение и зависть перед творением природы, сколько желание обладать этим творением, из-за чего невинное в какой-то мере желание погладить по головке приобретает тревожные и, более того, сексуальные краски. Мне не хочется апеллировать к произведениям Григория Климова, но именно его рассуждения из одной из его примерно одинаковых книг о Манне и его детях, щедро наделённых нестандартными сексуальными предпочтениями, почему-то пришли на ум первыми, а всплывающий из глубин памяти Климов со своим яростным бредом не кажется мне добрым знаком при прочтении.

Подводя итоги, скажу, что ни сюжетно, ни стилистически "Смерть..." меня не впечатлила - сработала привычка дочитывать до конца. По-хорошему, двойку или кол ей ставить не за что - она по-своему хорошо сработана, тема остра и актуальна даже сейчас, но какого-то осадка или яркого впечатления она не оставляет, просто прочитанный текст. Такой середнячок.

Может ли любовь развращать душу ? Так ли гордость разрушительна ? Насколько страшный грех можно простить ? На эти вопросы отвечает Т. Манн, иронично перессказывая средневековую легенду.
Чтение оказалось на удивление увлекательным. Странная сказка затянула в свой чудаковатый мир на два вечера.
Это история о прекрасной девушке, которая не видела себе достойных претендентов. Гордость разрушила её жизнь, запутала родственные связи, потребовала дорогой цены за счастье быть женой и матерью. Хотя, с другой стороны, кто виноват ? Кто оставляет подростков, спящих без нижнего белья, жить в одних покоях ? Почему у них не было других друзей, друзей своего пола ? Знали ли они от других людей что-то, кроме восхищения ?
Сын Сибиллы вырос достойным молодым человеком. Он понимал свою ответственность за произошедшее и происходящее с ним. Он осозновал, насколько печально положение его семьи.
Хотя история полна иронии, сатирических насмешек и абсурдных решений, мне она понравилась. Произведение учит важному - откровенности с близкими, неприязни к сплетням и умению брать на себя ответственность за совершенные проступки.

В своем маленьком шедевре - "Смерть в Венеции" - Томас Манн исследует взаимоотношение аполлонического и дионисийского начал, разума и чувства.

Стареющего Густава фон Ашенбаха посетило опьяняющее чувство любви. С этих пор в нем начинают противоборствовать два начала, символизирующие разум и чувство. После нескольких попыток ограничить себя, сбежать, Ашенбах отдается во власть вакхического состояния: радости, возбуждения. Последующий сон - это символ оргии на руинах разума. Повсеместная смерть - это и табу и одновременно его разрушение. Она умерщвляет волю и освобождает чувственность героя.

При том, что с сюжетной стороны новелла о современности, о любви стареющего (может он и был одним из мертвецов, ибо не жил, не чувствовал?), к мальчику, произведение скорее имеет символический характер. Мальчик - это идол, божок, который столкнул две противоположные силы в душе одного человека. И что самое интересное смерть символическая становится смертью физической, словно начала одновременно и соединились и разрушили друг друга.

Сразу же признаюсь, что на этой новелле меня то ли поборола усталость, то ли я отчасти пресытилась на время Манном, но произведения мной явно недооценено. Кроме того, нарушила свой внутренний запрет читать хоть строчку о книге до написания рецензии. Теперь в голове кружится хор чужих мнений и высказанных образов, от которых все никак не удается отмахнуться, чтобы услышать свой тоненький и писклявый голос разума.

"Смерть в Венеции" снова о писателе, которого нельзя назвать великим от природы. Нет, он, скажем прямо, полная посредственность, но посредственность очень упорная, добившаяся признания и даже включения в школьные хрестоматии. Только от этого самокопание и недовольство собой не пропадут. Поэтому Густав фон Ашенбах срывается с места и едет в путешествие. Идеальное он находит в Венеции, в лице польского мальчика Тадзио. Страсть к нему, доводящая Ашенбаха до исступления, наносит последний удар здоровью писателя, и он кончает свои дни в последнем взрыве желания маленького мальчика. Тадзио как будто то идеальное и гармоничное, что сам Ашенбах не смог создать или найти до этого.

Интересно описана Венеция, с ее хмурым небом, грозящим уже приближающийся азиатской эпидемией. По идее, это она убила Ашенбаха, но и Тадеуш, которого ласково зовут Тадзио, также несет в себе что-то азиатское и губительное для европейца.

Манн занимательно разбирает внутреннюю жизнь писателя, остается только похлопать ему снова и искать другие книги, чтобы было что под рукой, когда потянет на порцию манновщины.

Говорят, что Манн планировал написать историю о "страсти как помрачении рассудка и деградации" могу сказать, что ему это удалось. Был момент, когда стало не приятно читать, и вот я наткнулась на эту фразу и стала по другому воспринимать эту новеллу. И стало легче и интересней)).
Ашенбах, знаменитый писатель в возрасте, которого тяга к путешествиям зовет в Венецию, а и правда

Пароход везет его к цели

Ашенбах при всем своем величае очень одинок и несчастен, он с детства был больным и хилым ребенком, кажется он боится смерти, она неизбежна, но тут другое, он видит, чувствует ее приближение. Он собирается покинуть Венецию, но зародившаяся больная страсть к ангелоподобному подростку останавливает его.

Болезненная страсть Ашенбаха, толкает его на невероятные поступки. Он становится безумен. Когда узнается, что город заражен холерой, вместо того, чтобы бежать и спасаться он остается, думаю, здесь сработало его предчувствие смерти, и не желание бежать от судьбы.
Для кого-то смерть это скелет в черном балахоне с косой, у христиан - Ангел смерти, у Ашенбаха смерть - польский мальчик с божественной внешностью. Чем ближе Ашенбах к смерти, тем больше он чувствует привязанность к Тадзио и ему даже кажется, что мальчик тоже обращет на него внимание (думаю у мальчика там сработало чистой воды любопытство, что за странный старый, но молодящийс дед, который преследует его по всюду), но у Ашенбаха на этот счет другие мысли.
А еще там есть Венеция и она восхитительна. Больше всего меня покорило, что у Манна она такая же как и у меня, именно такой я ее и представляла, именно такой я ее вижу, каждый раз когда туда возвращаюсь, красивая, мистическая, прогнившая, сказочная с лабирантами вместо улиц и с гондолами, похожими на гробы. Она чарует и заманивает вас своей загадочностью, но с ней нужно быть предельно осторожным, она может погубить.

P.S. я все это к тому, что если "Смерть в Венеции" не рассматривать, как историю о влюбленном, престарелом педофиле, а смотреть как на философскую зарисовку (кстати, не зря нас Манн отсылает к Сократу), то перед нами прекрасная новелла об одиночестве и смерти.

Кому язык Кафки и Гессе кажется сложным, тот, скорее всего, ещё не читал Томаса Манна.
Погружение в трясину его стилистики грозит необратимыми разрушительными последствиями не только психике, но и чувству собственной полноценности филолога-германиста. Да-да.

Ещё в студенческие годы я читала отдельные главы из "Будденброков" в оригинале, и уже тогда мне казалось, что или тематика слишком уж гнетущая и ощущения вызывает соответствующие, или мой уровень владения немецким ещё недостаточно высок для адекватного восприятия авторской манеры письма. То есть для возможности лёгкого и беспрепятственного проникновения в её тёмные свинцовые воды.

Со "Смертью в Венеции" всё начиналось аналогичным образом: читая, я понимала значение отдельно взятых слов, но воспринимать и осмысливать их как некий единый "гобелен" мозг отказывался поначалу. То есть просто был не в состоянии, потому что "доползая" до конца километрового предложения, являвшего собой целый абзац, забывал, что было в его начале, и потому узор не складывался, и приходилось перечитывать один и тот же абзац несколько раз.
А потом...потом я просто расслабилась, и тогда произошло лёгкое и волшебное погружение.

Читая "Смерть в Венеции", надо пытаться не понимать, а видеть, слышать и чувствовать.
Это история о бегстве уставшего от творческой рутины писателя в город на воде. Он "бежит" туда в поисках разнообразия, а по сути, пожалуй, забвения. И подсознательно, наверно, ещё и некоего чуда. Возможно, чуда вдохновения. Которое доказало бы ему, что жизнь стоит того, чтобы писать, а писательство стоит того, чтобы жить. И это чудо вдохновения он там находит. В образе самой Красоты, воплощением которой является мальчик Tadzio. Созерцание этой красоты становится для него источником невероятных мыслей и немыслимых чувств, некоторые из которых напоминают то какую-то тончайшую и изысканнейшую поэзию, то абсурдные и даже непристойные галлюцинации. граничащие с извращением. Может, то, что он видел, казалось ему иным и совсем не таким, каковым оно было на самом деле, потому что одиночество, в котором протекало это созерцание, преломляло и искажало созерцаемое?

Одиночество вызывает к жизни самобытность, опасную и поразительную красоту, поэзию. Но оно также является источником извращённого, диспропорционального, абсурдного и запретного. (собственный вариант перевода)
А может, всё дело (и причина трагедии) в том, что лицезрение Красоты так же опасно, как наблюдение за Солнцем без защитных очков. И потому восхищение ею способно как вознести в непостижимые высоты, так и низвергнуть в гулкую бездну. Не зря Красота у Манна соседствует со смертоносной эпидемией, и по мере нарастания запретного и опасного чувства в сердце главного героя, в Венеции всё больше неистовствует смертельно опасная болезнь.

на записи, сделанной в 1955 году, можно услышать к тому времени уже почти умершего томаса манна. он читает вслух новеллу о тонио крёгере. таким образом, 66 страниц текста превратились в 211 минут текста. некоторые из этих 211 минут приходилось переслушивать: язык тогда ещё живого классика настолько красив, что определённые пассажи очень хочется переслушать, чтобы понять, о чём, всё же, там говорится.

тонио крёгер – известный писатель, написавший «будденброков» и «волшебную гору». создание этих романов в новелле умалчивается по вполне понятным причинам. во-первых, новелла слишком быстро превратилась бы в ещё один роман, во-вторых, «волшебная гора» тогда ещё не была создана. вместо этого, тонио крёгер рассказывает о своих сердечных друзьях, которые, по всей видимости, в реальности не существовали, и которых придумал томас манн только для того, чтобы разоблачить бесчеловечное искусство.

хотя произведение интересно само по себе, один только факт непосредственного контакта с томасом манном, которого я давно привык считать мёртвым, сделал знакомство с книгой событием незаурядным.