Billard um halb zehn

Меня опять прельщали миловидными архитекторскими дочками и звали
на семейные пикники, где молодые люди в круглых шляпах цедили пиво из
бочонков на опушке леса, а юные девушки вынимали из корзин и раздавали им
бутерброды; на только что скошенных лужайках молодежь танцевала под
присмотром мамаш, которые тревожно подсчитывали года своих дочек и хлопали
в ладоши, восхищаясь их необычайной грацией; потом во время прогулки по
лесу, предложив своей даме руку, чтобы она не спотыкалась о корни, можно
было отважиться на поцелуй: облобызать ручки спутницы повыше запястья или
чмокнуть ее в щечку и в плечико, ведь в лесном полумраке расстояние от
пары до пары незаметно увеличивалось; и, наконец, по дороге домой, когда в
вечерних сумерках коляски проезжали по укромным полянкам и из леса
выглядывали косули, словно их специально ангажировали для этого, когда
кто-нибудь запевал песню и ее подхватывали все остальные, нетрудно было
шепнуть своей даме, что тебя пронзила стрела амура. Экипажи уносили с
собой разбитые сердца и раненые души...

...я не могу жить в этом
городе, потому что он для меня недостаточно чужой; здесь я родился и ходил
в школу; в те времена я мечтал освободить Груффельштрассе от злых чар; я
знал одно слово, которого никогда не произносил вслух, даже разговаривая с
тобой, Роберт; то единственное слово, на которое я еще надеялся; даже
сейчас я не произнесу его вслух, разве только на вокзале, когда ты будешь
сажать меня в поезд.

• Ты собираешься ехать уже сегодня? - спросил Роберт.
• Нет, нет, не сегодня; меня вполне устраивает жить в гостинице; я

Сейчас шестое сентября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, восемнадцать часов одна минута и сорок секунд; кулак возмездия разбил мне зеркальце, у меня осталось всего лишь два осколка, в них я увидела свое лицо, покрытое смертельной бледностью; да, я слышала, как несколько часов подряд грохотали взрывы, слышала, как люди возмущенно шептали: "Они взорвали наше аббатство"; эту страшную новость, которую я не нахожу такой уж страшной, передавали из уст в уста сторожа и привратники, садовники и булочники.

Наверное, она считает меня сумасшедшим, но если я сумасшедший, значит, был им всегда; я все предвидел заранее, знал, чего хочу, и знал, что достигну этого; только одного я никогда не знал, не знаю и по сию пору: для чего я все это делал? Ради денег, ради славы или только потому, что это меня забавляло? К чему я стремился в то утро, в пятницу шестого сентября тысяча девятьсот седьмого года, пятьдесят один год назад, когда я вышел из здания вокзала? Я продумал тогда заранее каждое движение, составил точный распорядок дня с того момента, как вступлю в город; я сочинил целое либретто, в котором должен был выступать в качестве танцора-солиста и балетмейстера одновременно; статисты и декорации были предоставлены мне совершенно безвозмездно.

Они засунули его в какую-то дыру, в деревню, которая стоит даже не на железной дороге, и там он произносит свои проповеди, не обращая внимания на то, что его слушают только крестьяне и ребятишки. Не знаю, уверяет ли он и впрямь, что все люди братья. Они в этом разбираются лучше и, вероятно, втайне думают: а может быть, он всё-таки коммунист? Иных мыслей у них не возникает; число штампов ещё уменьшилось, Шрелла; никому не пришло бы в голову называть твоего отца коммунистом, даже дураку Неттлингеру, а сегодня они не нашли бы для него другого определения. Эндерс хочет пасти овец, а вместо этого ему подсовывают баранов; он попал на подозрение, потому что слишком часто избирал темой своих проповедей Нагорную проповедь; быть может, в один прекрасный день заявят, что этот кусок Евангелия - позднейшая вставка, и вообще вычеркнут его... давай съездим к Эндерсу, Шрелла.