Благоволительницы

дочитала вот через несколько лет
___________________________________________
"Благоволительницы" станут первой в моей жизни книгой, не дочитанной не из-за того, что она оказалась нудной, или чересчур примитивной, а потому что мне стало страшно читать дальше. А прочла я всего десятую часть, как добросовестно проинформировал меня мой ридер.

Слаба я стала и нервна. А ведь когда-то, не моргнув глазом, читала "Раскрашенную птицу" Косински, да еще и почитать друзьям совала.

Первые страницы мне понравились. Очень уж хлестко и точно автор говорит от имени героя, работавшего в СС, что-то вроде: "Не вам меня судить. Вам просто повезло, что у вас не было необходимости убивать чьих-то жен и детей". Я читала и думала: "Так вам, добропорядочные читатели".

История наглядно показывает, что большинство людей при возможности превращается в редких тварей и кому-то, может быть, тяжело будет признать, но случись сейчас какая-нибудь катастрофа типа войны или революции, и процентов 70 населения преобразятся в настоящих выродков, а наши прадедушки-прабабушки тоже натворили дел в начале 20 века. В мирное благополучное время легко вздыхать, осуждать и думать: "Я? Да никогда в жизни". На самом же деле людей сильных и по-хорошему принципиальных ничтожно мало. 

Главный герой не просто солдат гитлеровской Германии, он - один из тех, кто участвовал в карательных операциях, попросту говоря в уничтожении многих тысяч евреев и не только. Плотность жесткостей превышает мою норму. На моменте описания смерти пятилетнего мальчика, я поняла, что больше не могу.

Обязательно читать посоветовала бы участникам и сочувствующим всяким националистическим движениям, для украинцев там есть конкретные страницы в самом начале. Может, эта книга изменит что-то в их дубовых головах.

Ну и еще тем, кто до сих пор носит розовые очки и считает, что живет в лучшем из миров. Возможно, это вас отрезвит и, если вы добрый человек, сподвигнет на добрые дела. Потому что прошлое никуда не девается, а люди настолько же жестоки, просто это не проявляется в данный исторический момент в таких огромных масштабах.

Числительный показатель моей веры в человечество стремится к нулю и без "Благоволительниц", поэтому решаю поберечь нервные клетки и остановиться.

Так уж сложилось, что в моем детстве было слишком много военных историй. Курс белорусской литературы включает в себя очень много произведений о ВОВ, книг, пропитанных болью, голодом, страданиями, смертью. С начальной школы нас возили на экскурсии: музей ВОВ, Хатынь, Брестская Крепость. Истории экскурсоводов плюс бурная детская фантазия довели меня до страшных кошмаров - очень часто снилось, что я горю заживо. Да и бабушка с прабабушкой пугали меня не историями о бабайках, а случаями из своей жизни - ужасами войны.
После школы я зареклась читать военную литературу. Но тут подвернулся бонус в "Долгой прогулке", обещали какой-то вау шедевр от лица "той стороны". Приготовившись к боли, я открыла книгу...

Кхе-кхе. Наверное, со мной все же что-то не так. Я совершенно ничего интересного в этом романе я не нашла. Скажу даже больше - это одна из самых скучных книг за этот год.

Этот роман совсем не о войне. Он о жизни офицера Максимилиана Ауэ в период Второй Мировой. Кажется, его замучила совесть и он пытается себя оправдать подробным рассказом. Как по мне, так это очень унылая попытка. Чуть ли не до последних страниц сюжет строится по плану "поехал туда - поговорил с тем - съел то - выпил это - поехал дальше - поговорил вот с ним - встретил того". Слишком много лишней и абсолютно ненужной информации. И вот так читаешь, пытаешься заучить всех этих фюреров, разобраться в аббревиатурах, вспомнить звучала ли эта фамилия ранее, выкинуть мысль "опять еда" из головы.
К счастью, текст все же будет разбавлен некоторыми интересностями. Во-первых, Сталинград. О Боже, с каким же облегчением я выдохнула, когда начались хоть какие-то боевые действия. Ибо до этого я в принципе не могла поверить, что действие книги происходит в такой страшный период. Сбивали походы в театр, посиделки в ресторанах и кафе, беседы и о литературе (немного позже еще и о музыке).
Во-вторых, встречаются весьма увлекательные диалоги о чистоте расы и гомосексуализме в истории, интересные факты из области лингвистики. Очень радовали описания природы. Они определенно удались у Литтелла. Да и в целом написана книга достаточно легким языком, даже не смотря на все "мерзости".
Кстати, эти самые мерзости меня и не задели совершенно. Литров дерьма в романе нет, так встречается пару расстройств жкт в первой трети книги. В принципе, можно было бы обойтись и без них. Никакой пользы эти описания не приносят. Расстрелы в начале книги представлены весьма сухо. Сцены запретных постельных отношений скучны. Не даром "Благоволительницы" получили премию за худшее изображение секса в литературе. Имхо, из сцены с гильотиной можно было бы сделать конфетку. Да и о геях дети в фанфиках пишут лучше.
Знаете, все же больше всего меня в книге расстроило то, что Литтелл не живет со своими героями, никаких эмоций героя я не заметила. А ведь их могло быть столько. Ведь Ауэ видел столько ужасов, пережил столько страданий. А нет, пустота. Зато красочно описаны сны, фантазии и галлюцинации. И то хлеб!
Честно говоря, от уныния меня спасли только последние две главы. Это безумное нечто. Это страшный абсурд. Это просто отлично!

Война - это ад. Содом и Гоморра. Помпеи.
Банальные слова, не правда ли.
Все это понимают. Любой способен осознать, что война - это страшное безумие.

“В списках не значился” затронул эмоциональную сторону. По-русски. Страшно, но душевно. Патриотично.
“Благоволительницы” - вырвали сердце, выпотрошили душу, перемешали мозги.

Этой книге не нужно давить на жалость, ей не нужны громкие слова и бравые лозунги, она своим сухим языком статистических подсчетов, аналитических поисков окончательного решения еврейского вопроса, самим господином Ауэ, затерявшимся в моральных ценностях покажет настоящую Войну. Гнилую, не поддающуюся описанию, полную дерьма как образно так и фактически.

Ауэ - это что-то невероятное. Как можно быть столь аналитически мыслящим человеком, человек думающим, наконец, и одновременно с этим столь аморальным. Не находящим ничего природе противного в гомосексуализме, инцесте, массовых убийствах.
Как можно даже пытаться находить всему этому оправдание.

Воистину черная харизма Гитлера и чудеса массового гипноза - невозможно иначе объяснить как вопрос уничтожения людей, целой расы, мог найти столько положительных откликов, вызвать такой энтузиазм днями и ночами, в дождь и пекло, строй за строем расстреливать, убивать в специальных газовых камерах и кузовах грузовиков от угарного газа сотни тысяч. Миллионы.

Это не книга - это сюрреалистическая карусель с ужасными, гнилыми, скалящимися лицами вместо прекрасных лошадок, несущаяся на огромной скорости по кругу, каждая ее шестеренка смазана ненавистью, завистью, болезненным желанием превосходства.

От этой книги тошнит. И это нормально.
От этой книги хочется бежать и прятаться. И это нормально.
Для этой книги не остается слез, от нее просто слегка кружится голова. И это нормально.
Потому что в тот момент, когда эта книга начнет находить одобрительную поддержку, когда ее идеи, призванные предотвратить новое безумие, начнут вызывать в душе согласие - тогда мы будем обречены на повторение истории.

Не понять вам, живущим в квартирах,
пид***сам, студентам, жидам,
красоту настоящего мира,
где бродить только нам, мужикам.
(с) Квартет «И»

Я понимаю, что выбранный мною эпиграф вкупе с оценкой книги производит странное впечатление, потому начну, наверное, с рассуждений, почему он именно таков. Наверное, потому, что именно эта песенка крутилась у меня в голове буквально с первых страниц «Благоволительниц». Уж больно герой упирал на то, что понять его должно каждому, ибо все такие же точно, как он, но при этом упорно жеманничал, аки неопытная женщина-считающая-себя-вамп, мол, вам меня ни в жизнь не понять, ибо вы – не я. Но вернемся все же к книге.

«Благоволительницы – это не развлекуха, не журнальный роман с продолжением. Эта книга – не беллетристика о войне. Это даже не воспоминания узника концлагеря. В ней слишком много фактов, слишком много видимого затраченного ради ее написания труда. К «Благоволительницам» не стоит приходить, имея за плечами только главы учебника, касающиеся Второй мировой войны. Автор сам – человек эрудированный, потративший массу часов на поиски в архивах, общение с дожившими до нашего времени участниками событий. Ему нелепым кажется рассказывать об очевидном – приходе к власти НСДАП, культе личности фюрера, военной кампании, устройстве концлагерей, истреблении венгерских евреев. Он и не думает объяснять, кто такие Геринг, Гиммлер, Кальтербруннер, Дениц. Литтелл считает, что читатель, взявший в руки его книгу, знает об этом. И если бы я не прочла в свое время массу книг о войне (воспоминания Ханфштангля, «Застольные беседы Гитлера», стенограммы бесед журналистов с подсудимыми на Нюрнбергском процессе, воспоминания Жукова), не посетила музей в Освенциме, то я бы, наверное, почувствовала головокружение от массы вываленных на меня фактов, которые, уверена, не собрались бы в четкую картину.

Тем более, что Литтеллу неинтересно облегчать участь читателя даже в мелочах. Гигансткие абзацы, занимающие иногда десятки страниц, отсутствие классически оформленных диалогов, использование массы аббревиатур – порой кажется, что автор, требовательный эстет, специально выстраивает вокруг произведения высокий забор, обнесенный колючей проволокой, за который не должны проникнуть профаны, чтобы не осквернить великое произведение глупым и неопытным взглядом.

Но великое ли само произведение? Думаю, ответ – да. Возможно, мой читательский опыт слишком скуден, но в моей практике это вторая художественная книга, где события излагаются с точки зрения нациста. До нее был «Мальчик в полосатой пижаме», выкидыш литературной фабрики по зашибанию бабла. Да и то там речь ведет не нацист, но сын нациста. Все же остальные произведения (повторюсь, речь идет не о мемуарах) написаны либо с точки зрения нейтрального наблюдателя (редко), либо с точки зрения жертвы нацистских зверств (гораздо чаще). Попытка влезть в шкуру эсесовца, попытаться разобраться в том, чем он руководствовался, убивая, доказать тезис о том, что виновны были не люди, но система, что истребляли себе подобных не из-за психических расстройств, а по причинам идеологическим, предпринятая американско-французским евреем – это своего рода вызов, который могут воспринять как предательство другие евреи, которые либо сами попали в жернова нацисткой идеологии, либо потеряли там близких.

Но как только читатель соглашается с автором, что подобный эксперимент интересен, и даже начинает верить, что тезис о нормальности нацистов-эсесовцев по отдельности доказуем, Литтелл, как фокусник, выворачивает мир наизнанку и демонстрирует нам, что Макс Ауэ все же не до конца нормален. Сначала всплывает информация о его гомосексуализме, который, впрочем, еще можно воспринять не как отклонение, но как особенность. Но мало-помалу, гомеопатическими дозами, читателю выдается информацию о том, что, по мнению самого Ауэ, стало причиной его гомосексуализма – инцест, за который он понес наказание. А в качестве наказания – католическое закрытое учебное заведение, где героя подвергали сексуальному насилию. Ну и финальные фантазии в пустом доме сестры – как апогей. Так, может, все же псих? Может, все же извращенец? Ведь кому, как не извращенцу, придет в голову идея создавать фотоальбом в дорогом переплете, чтобы предоставить его в качестве рапорта об удачно проведенной акции – расстреле в Бабьем Яру?

Как и любая хорошая книга, «Благоволительницы» оставляют вопросов больше, чем дают ответов. Ну и, банально, заставляют думать о том, как такое могло случиться и возможно ли повторение? И, как ни странно звучит ответ, но после «Благоволительниц» мне лично кажется, что возможно все.

Вы знакомы, возможно, с литературно-физиологичным романом «Милосердные» Федерико Андахази. Пришел он на ум при чтении «Благоволительниц». То ли в названии дело – «Las piadosas» и «Les bienveillantes», - то ли в лужице спермы объемом с Женевское озеро, но укрепилась эта слабая ассоциация, потому что после прочтения Джонатана Литтелла я видела не иначе как Милосердным. И лужицы почти ни при чем, к тому же, если от них отрешиться, то даже к этому роману обращаться нет нужды – Литтелла можно окрестить Милостивым le bienveillant вместо ассоциативно пришедшего в голову Милосердного el piadoso, мир Эвменид замкнется сам в себе, и все будут жить долго и счастливо.

Чем автор заслужил такой титул?

Дальше с легкими спойлерами...

Дело вот в чем. В моем прочтении «Благоволительницы» совершенно четко делятся на три слоя, на каждом из которых Максимилиан Ауэ рассказывается читателю совсем по-другому.

Первый из них – обычное человеческое, все, что принято обсуждать между людьми, а также то, что за каждым молчаливо признается, но обсуждается реже и в литературе читателями не всегда приветствуется. Физиология, иначе говоря. Но не только она, а также довольно обычные людские дела так подробно описываются на страницах книги, что персонажи ее представляются довольно живо. Довольно человечно. Как не сопереживать персонажу, попавшему не очень подготовленным на тридцатиградусный мороз. Как не посочувствовать работнику, ни черта не смыслящему в политических интригах, которыми он окружен на службе, и потому часто промахивающемуся. Как не пожалеть такого образованного, неподкупного, но кишащего комплексами и сомнениями. Как не посмотреть немного свысока на того, кто умеет привязываться, не отдавая себе в этом отчет, и не разбирается в своем состоянии, потому что погряз в прошлом.

Погодите с камнями. Это лишь один слой. На нем, несмотря на всю излишнюю физиологию (пока – только про подробности пищеварительной системы), читатель себя идентифицирует с ГГ. Невольно. И не хочет, а признает его человеком. Нечеловек бы не спросил себя: «Как мы посмели?» - пока вне контекста. Не понадеялся бы, что распоряжение об одежде для выгоняемых на марш смерти будет выполнено, а проверил бы, ведь все ранее происходившее прямо указывало - одежды не будет. Словом, вот так, одновременно со всем происходящим на других слоях возникает некая связь с Ауэ.

И вот на втором уровне, публично-историческом, эта связь не то что настораживает, она ужасает так, что книгу хочется захлопнуть. Этот слой – о роли личности в истории. Роль Ауэ в истории по большому счету не так значительна, с одной стороны, в «окончательном решении» чаще всего роль он играл обыденную и за исключением Бабьего Яра занимался в основном не чудовищными (если бы речь шла об обычной жизни) делами, а с другой – он был все же СС-овцем достаточно высокого уровня, чтобы среди других выделяться. И когда два слоя где-то соединяются в голове, когда довольно реальный, не слишком демонического вида человек, которого мы только что понимали и, признаться, до сих пор понимаем, вдруг встает деталью в мозаику Второй Мировой и Холокоста, не испугаться вообще-то сложно. Потому что приравнивание СС-овцев к монстрам совершенно понятно, а тут перед читателем ставят зеркало, где может не он сам отражается, но человек. Может умнее, может с большим количеством тараканов (может и нет), но человек, а не, скажем, исчадие ада вроде Хёсса (нет, я не знаю, как последнего можно изобразить человеком – и Мерль совершенно не помогает).

Между тем развоплощение исчадий в людей – весьма важная штука для понимания того, как человек вообще становится частью системы уничтожения, о какой именно бы мы ни говорили. Изобразить монстра несложно. Вспомните образ Амона Гёта в «Списке Шиндлера». Да, невероятная актерская игра, но к пониманию, а главное – осмыслению она не ведет, хотя и поражает. Кажется – надеюсь, не зря кажется, - что уж ты-то никогда и ни за что. Думаю, до уровня Гёта и соответственно Хёсса подавляющее, почти абсолютное большинство и правда никогда и ни за что, но что делать с птицами помельче? Мы весьма своеобразно, категорично рассматриваем фразу: «Я просто выполнял приказ». Представляем что-то вроде – вот стоит он такой бездушный и с червоточинкой перед высшим чином, и тот дает приказ лично перевезти евреев какого-нибудь городка прямиком в концлагерь и лично же проследить, чтобы никто мимо газовой камеры не прошел. Лично проследить на всех стадиях. На деле-то большинство обычные функционеры были, а приказы – рацион вон наладить (не заботы ради, а чтобы на фабрике Сименс работать могли узники), показатели проверить, с инспекцией по местам боевых действий поездить, а то и вообще что-то совсем «невинное», правда, ничего в голову не приходит. А потом оказывается, что этот приказ был частью, малозначительной или нет, «окончательного решения». И опять мысли – а что, по работе не поехал бы оснащение какого-то стратегически важного объекта проверить, если приказали? А если это концлагерь, и проверить надо КПД крематория? История показывает, что и от большего зарекаться иногда нельзя. Ауэ монстр монстром, а говорит весьма разумно, нельзя зарекаться, что никогда не убьешь. Можно надеяться, что не попадешь в такие обстоятельства, и воспитывать в себе что-то, что позволит, в них попав, повести себя иначе.

Все слишком хрупко, поэтому надо не только смотреть на гениальное, чудовищное «I pardon you» в исполнении Файнса, но и примерить на себя хотя бы раз в книге железную деву – первое лицо единственное число, личность винтика той системы, “я” Максимилиана Ауэ. Чтобы было легче различить, где приказ рабочий, а где приказ, за которым маячат трупы. Или, если трупы кого-то не пугают, то – Нюрнбергский процесс. Или не процесс, смотря о какой стране и каком параллельном тоталитарном режиме говорить.

Примерять не хочется. Видеть в книге раскрытую железную деву тоже не хочется, хочется видеть в ней что-то еще, например книгу омерзительную. Если кто-то думает, что мы уже всему научились, после Второй Мировой-то, то можно посмотреть на результаты некоторых не столь давних экспериментов о власти и подчинении.

Но с места в карьер бросаться в объятья железной девы или, другая дурная, но тоже подходящая метафорка, принимать микроскопические дозы яда (как водится, вызывает недомогание) с целью выработать в себе иммунитет стоит не всем. И тут Литтелл, весьма хорошо это сознавая, наконец вступает в образ Милостивого Милосердного. С одной стороны, нужно не подойти слишком близко к Ауэ, чтобы не дай бог не переусердствовать с эмпатией и принятием, что монстры СС – тоже люди, а с учетом всего разнообразия рода человеческого, осмелюсь даже сказать, такие же люди. Опыт это непривычный, мало ли куда заведет. Нужна осторожность. С другой стороны, нужно и не дать свихнуться от этого осознания, потому что, как ни крути, понять, что представитель того же рода человеческого, а вовсе не могущественный подводный кальмар из незапамятной древности (если Литтелл не помахал «Храму» Лавкрафта в этом сне Ауэ, то я не знаю, чему помахал), так вот, что такой же гомо сапиенс с руками, ногами и мозгом за Бабий Яр часть ответственности несет, жить больно становится. Как-то, короче, становится, я не знаю, как описать. И Литтелл протягивает руку помощи. Она в выделениях вся, но выбирать не приходится. Он Милосердный.

Для начала, способ отстраниться немного от жесткой игры «почувствуй себя Ауэ» Литтелл дает нам с первых страниц. «Я», самое личное из всех местоимений, может заставить отождествить себя с рассказчиком, но Литтелл этого не допускает, поскольку в своем повествовании Ауэ обращается даже не к слушателю, а к читателю, причем читателю, который рассказчику не симпатизирует. Шаг назад от Максимилиана, становится легче. Впрочем, Ауэ вас/нас тоже невысоко ценит. Вы хотели выпендриться, скажем, с помощью вычитанного у Арендт? Ауэ почти с самого начала по вычитанным тезисам пройдется, а потом наговорит противоположного об Эйхмане.

И он, казалось бы, предельно откровенен, но для чего та избыточная откровенность? Я придерживаюсь мнения, что самые отталкивающие детали личности Ауэ были введены, чтобы мы «взяли свои глаза и заглянули ими внутрь себя», не нашли там желания совокупиться с сестрой-близнецом на гильотине и еще свободнее вздохнули. There, there. Собственно, отталкивающих практик там раз-два и обчелся, если же трепетные лани скрываются в чаще лесной при слове «мастурбация», то помашем им ручкой вслед. Однако же линия инцеста весьма удачно помогает прийти в себя и намалевать толстую разделительную черту между собой и Ауэ. Это чтобы в железной деве не застрять. Это чтобы слишком в себе не копаться. Спасибо Литтеллу за это.

Вообще, сказать по правде, линия семейная в «Благоволительницах» плохо пахнет и выглядит чуждой всей остальной части. Фантомной. Тема близнецов, комплексов, как из учебника, ролей, как из мифа – в какой-то момент начинаешь подозревать, что либо вся эта история происходит полностью только за счет не слишком здоровой психики Ауэ (Эринии наказывают безумием), либо он банально врет. Нет, правда. Прекрасно знающий мифологию Максимилиан имеет семью, полностью повторяющую миф об Оресте? Отчим носит фамилию, пусть и не слишком редкую, но ту же, что у главного героя книги, которую Максимилиан с собой повсюду таскал четверть всей истории? Сестру-близняшку вот так и зовут - Уна, как будто единства ее с братом без этого было не понять? Муж ее богатый, парализованный ниже пояса? Максимилиану тут только и надо что построить домик в лесу около особняка и егерем стать, фон Юксельпуксель и не заметит, пока на горизонте не появятся следующие близнецы.

Эти последние меня и навели на мысль о призрачности происходящего, когда они, с их неестественно говорящими (говорящими скорее о Максе и Уне, нежели о ком-то еще) именами Тристан и Орландо появились в ночь Х рядом с Ауэ. Им недоставало только спросить: «Хочешь с нами поиграть?» - и потом еще из лифта реки крови должны были хлынуть. All work and no play makes Jack a dull boy.

Преследование агентов крипо Клеменса (Клеменса!) и Везера посреди военной Европы, которые находили Ауэ повсюду, меня в той мысли если не убедило, то дало уверенность в праве на такую интерпретацию. Особенно в финальной сцене, когда в трезвой оценке Максимилианом действительности нельзя не сомневаться. Он укусил Гитлера за нос. А что. И, если всего этого в реальной сюжетной линии Ауэ не было, то Литтелл точно расписывается в нарочном добавлении всего этого полувранья, полугаллюцинации, чтобы читателю не было мучительно больно (больно отклеивать себя от Ауэ или еще почему-то больно), а лишь настолько, чтобы задуматься о людях, монстрах и приказах. Я сознательно не хочу ни про Ореста говорить, ни про Эриний – вот только тем, что они все же Эвмениды Благоволительницы, а не Эринии ужасные-мстящие-гневные, Ауэ все же намекает робко на некое прощение. Or does he.

Минус этой теории - Ауэ лишен творческого начала. Он даже книгу свою творческим процессом не считает. Перед ним, со всей его любовью к музыке, молчит пианино. Хотя, признаем мы семейную часть фикцией или нет, всецело доверять Максимилиану как рассказчику нельзя (от этого мой личный плюс книге, потому что ненадежный рассказчик – наше все). Он сам говорит об Оресте и Электре, его сны (часть их – та, что с минимумом сюжета) настолько пропитаны Фрейдом, что рассказчика с образованием вроде Максимилианова не то что во лжи – в издевательстве над читателем заподозришь, особенно учитывая, что он мало читателя уважает. Но его «семейное» - из третьего слоя, из личного скрытого, его дело, чем с нами делиться. Кое-где, конечно, Ауэ оказывается слеп по отношению к самому себе и – тут мне это кажется задуманным Литтеллом как неосознанное для Ауэ, но это можно оспорить, например, сказав, что есть еще слой действительно личного, куда никому нет доступа, - лала, это все было к тому, что у Ауэ были чувства к Фоссу, выросшие из интеллектуальной близости, и для людей подобного склада именно такие могли привести к каким-то прямо настоящим, здоровым, функциональным отношениям. А вышло – только по щеке погладил. Не видит Ауэ или не пускает – еще в одном эпизоде видно подтверждение, хотя допущено оно Литтеллом, а не Ауэ. Ауэ снится Фосс под водой, а сверху – корка льда. Все это с историческим антуражем, с динамикой между персонажами вызывает в памяти сцену из фильма NaPoLa.

Писатель из Литтелла не только милосердный, но также заботливый и честолюбивый. То и другое вытекает из одних и тех же обстоятельств. Литтеллу не хочется, чтобы читатель принял «Благоволительниц» за дешевую скандальную сенсацию, очередную наездницу на лошади Холокоста: СС-овец, «извращения»... Поэтому он тщеславно намекает читателю, что не все так однослойно в книге, прячет пасхальные яйца и ведет диалог с читателем на надповествовательном уровне. И заботлив потому же. Мы обнаруживаем и Ильзу Кох, и Белую розу, вспоминаем и о Раскрашенной птице, и о Повелителе Мух, ну а то, что в послесловии еще целый пласт параллелей выявили – так и это не все, я полагаю, и я не все замеченное в ходе чтения записала.

Вдобавок не раз приходили мысли о «Заводном апельсине» - а когда я посмотрела текст романа в оригинале, сходство усилилось. Сами посудите – текст на французском, испещренный немецкими и русскими словами. Молоко плюс, честное слово. Obersturmbannführer X a pris sa chapka. Но до сходства разговоров Ауэ в «Благоволительницах» с разговорами Лисса в «Жизни и судьбе», только что прочитанной, я и без подсказок в статье добралась. Хотя вообще в необходимости послесловия того я сомневаюсь и слегка раздосадована, что аббревиатуры в начале книги не поставили. Ну да ладно.

Можно посмотреть специфическую библиографию Литтелла, чтобы поверить – он тоже может процитировать Тертуллиана и потрепаться на древнегреческом, а вот выкладывать на своем сайте дурные стихи, как, простигосподи, как его там, Лин, не станет. О характеристиках личности это немного говорит, равно как и о добропорядочности, впрочем, автора с этих позиций рассматривать и не нужно. Зато цель написания мне видится благородной.

О впечатлениях немного. Читалось легко; ужаснуть бесчеловечностями в книге меня уже сложно. Вопросы секса не задели вообще и не шокировали точно. Инцест должен был бы, но и он не особо. Поэтому мне приходилось труднее с проведением той самой черты между человеком и монстром, поэтому даже здесь в отзыве пришлось возводить дополнительную фортификацию в виде тона. Впрочем, в любом случае, наконец-то, всего лишь к пятому уровню, в рамках ДП прочитала что-то не через силу, а к прочитанному действительно не могу и не хочу придираться. Без игры я до книги добралась бы, но не скоро, так что я не то чтобы рада, но удовлетворена.

Очень противоречивое и неоднозначное произведение, с одной стороны омерзительное до тошноты, с другой - просто невозможно оторваться. Для сознания русского человека — это одна сплошная провокация и разрыв шаблона. Ведь мы знаем о тех страшных днях войны и всех зверствах, творимых фашистами, из наших хроник, фильмов, произведений, то есть только с ракурса советского человек.

Автор предлагает взглянуть на войну, ее причины и трагедию глазами и через сознание немецкого офицера СС Максимилиана Ауэ, немецкого интеллигента, интеллектуала и протагониста, по роду своей службы напрямую связанного с программой уничтожения евреев на Востоке. И Литтелл проделал для этого колоссальную работу, создав роман, который просто потряс меня до основания, хотя будет правильнее сказать, пробрал до самых костей и всего чего только можно. Он очень точно и беспристрастно, не обеляя и не оправдывая, не вынося никаких приговоров и моральных оценок, дает понимание всех механизмов насилия и пропаганды, которые позволили немцам сделать то, что они сделали за годы войны и годы, предшествующие ей. Этот роман написан так, будто читаешь мемуары и хронику тех лет с комментариями и рассуждениями человека, принимавшего участие в этих событиях и видевшего все то, о чем он рассказывает. Только это холодное и бесчувственное повествование участника действа, но читая это «свидетельство» я испытывала настолько разный спектр эмоций и чувств, что иногда мне приходилось останавливаться, давая себе время осмыслить и успокоиться, настолько у меня было глубокое погружение во все происходящее. Многие меня, наверное, не поймут (муж точно не понял, когда я с ним обсуждала прочитанное, у нас с ним получилась очень жаркая дискуссия), но я чуть по-другому взглянула на эту войну. Да, нельзя простить и оправдать то, что нацисты делали - геноцид, массовые истребления, применение тактики выжженной земли, казни евреев и мирного населения, но понять некоторые моменты, аспекты и механизмы... у автора это отлично получилось.

Этот роман без сомнения один из самых сильных и мощных произведений, прочитанных мною за последнее время, и он вошел в мой ТОП лучших произведений.
Оценка 5+++++++

Я перевариваю эту книгу третью неделю. Уже с десяток других историй прочитала, какие-то даже подзабыла, а эту помню, как будто ее высекли мне на коре головного мозга. Я брала ее с собой в отпуск и читала уже после посещения музея Катастрофы в Иерусалиме, и несмотря на большой формат книги везде таскала ее с собой и не хотела выпускать из рук. Это лучшая книга из прочитанных в этом году, однозначно. Мне хочется написать на нее рецензию длиной в 800 страниц, но на это нет времени, да и читать меня нет смысла, когда можно не откладывая в долгий ящик прочитать этот грандиозный большой роман. Тем более, что даже здесь на ЛЛ на него написано множество потрясающих рецензий, которым я не устаю расставлять плюсы.

Эта книга рождает столько мыслей, вынуждает всматриваться в себя, огромным безжалостным неотвратимым зеркалом тычет в лицо, вынуждая свыкнуться с тем, что ты человек и все, о чем говорит вымышленный Макс Ауэ, применимо и к тебе. Это ты делаешь свою работу, неважно, какая власть в стране, ты просто переводишь стрелку на ж/д, печатаешь на машинке, ведешь учет, убираешь, готовишь. Ты хорошо делаешь свою работу, молодец. Только вот переведя стрелку, ты отправляешь поезд с евреями в концлагерь, на машинке печатаешь отчет о переселенных в гетто, ведешь учет застреленных в лесах, убираешь нечистоты в газовых камерах, готовишь пищу для палачей. Что может сделать один человек? Откажешься выполнять - незаменимых нет, не сделаешь ты, сделает кто-то другой. Такая ментальность, к сожалению, у большинства, а если 24/7 накачивать население пропагандой, то винтики очень быстро закрутятся в нужном кукловодам направлении. Особенно если это будет приносить населению ощутимые экономические бонусы. Сам Ауэ признавал, что когда Германия начала отступление, в головах жителей неожиданно начало что-то проясняться.

Но сам Ауэ вовсе не винтик, он чудовищно аллегоричный образ. Помните старую картинку, что настоящий ариец должен быть белокур как Гитлер, строен как Геринг и высок как Геббельс? Вот тут примерно то же самое: офицер СС, который должен быть морально безупречен согласно кодексу, на деле состоял в кровосмесительной связи, пассивный гомосексуал, матереубийца с напрочь сорванной резьбой, невзирая на безупречный внешний лоск и кристальную репутацию внутри партии.

Читаешь, меняются локации, умирают люди, идет война, а вместе с ней и все ее ужасы, и пропускаешь это все через себя, картины оживают перед глазами. Писатель невероятно талантлив, не побоюсь сказать, что гениален. Это произведение однозначно не забудется никогда.

В Яд-Вашеме мы увидели очень много солдат с оружием. Спросили у подруги, которая там работает и собственно предложила посетить музей, что они там делают. Оказывается, в израильской армии помимо обучения воевать есть еще и курс идеологической подготовки, в который, собственно, входит тщательное изучение экспозиции музея Катастрофы. Чтобы зарядить ребят железной мотивацией перед обучением уметь себя защитить, ведь только умение дать отпор - гарантия того, что история не повторится. У нас бы тоже неплохо ввести подобное.

Вообще я бы еще многое могла сказать, да. Но оно настолько личное, что оставлю между автором и мной.

Я считаю, что «Благоволительницы» Джонатана Литтелла - пример очень хорошей современной прозы. Это сильный, глубокий, эмоциональный текст, за которым чувствуется умный автор и месяцы труда. Отличная структура, четкие образы, авторское понимание философии и истории позволяют получить от чтения удовольствие и дают ощущение того, что время, потребовавшееся для чтения этой 900-страничной книги, было потрачено не зря.
Достойная литературная работа, если вы не читаете в оригинале, это результат стараний не только автора, но и переводчика. Читатели не очень часто вспоминают про последних, но в данном конкретном случае хочется отметить то, что Ирина Мельникова, в переводе которой я читала «Благоволительниц», постаралась на славу. Боюсь представить, что даже в названии частей романа мы могли бы видеть не «напев», а «арию». Короче говоря, я считаю, что достойному автору достался достойный переводчик.
Я крайне редко перечитываю художественные книги. Во-первых, я считаю, что многие из них способны дать только эмоции, а я редко их ищу. Во-вторых, мне кажется, что перечитывание, вопреки распространенному мнению, часто дает не новые смыслы известной истории, а уничтожает смысл, обесточивает авторское высказывание. Это как фраза, произнесенная многократно, в определенный момент превращающаяся в набор звуков.
Однако, к перечитыванию «Благоволительниц» я преступила меньше, чем через полгода после того, как впервые прочла финальную фразу романа.
Это стало возможным благодаря редкой смысловой насыщенности книги, наличию нескольких самостоятельных и хорошо проработанных пластов. Последнее послужило причиной того, что мне не удавалось в первый раз идти за текстом, удерживая их в сознании одновременно. Потому какие-то тропы остались нехожеными. И я не могла не вернуться.
В «Благоволительницах» огромное количество отсылок к древнегреческой культуре и, возможно, нам бы следовало расположиться с вином и закусками и вести беседы в духе «Пира» Платона. Однако, придется ограничиться этим не озвученным монологом.
В романе описываются события Второй мировой войны от лица офицера СС. Это дает возможность рассмотреть «Благоволительниц» как историческое произведение. В романе упоминается огромное количество реальных людей и событий. Поэтому легко устроить марафон, всё это прогугливать, обложиться книгами про Германию, историю СС, рассматривать карты. Я вот где-то на просторах интернета наблюдала даже размышления и дискуссии по поводу роли украинцев в военных событиях (у Литтелла об этом немало, естественно, есть утверждения, побуждающие спорить). Короче говоря, читатель может просто нырнуть в историческое и, безусловно, приятно провести время.
Кроме того, можно воспринимать «Благоволительниц» как размышление о войне как таковой. В романе есть совершенно блестящие эпизоды (например, беседа главного героя со взятым в Сталинграде в плен русским офицером; ее вообще легко представить, как отдельное эссе). Тех, кто знаком с классической философией, разбирается в классической же музыке или имеет представление о психоанализе, Джонатан Литтелл весьма порадует. С одной стороны, он выстроил повествование на почве, неплохо известной более или менее образованному человеку, но с другой – сама структура текста, образность весьма освежили и украсили пусть и не самые неожиданные символы.
Ну и, безусловно, в «Благоволительницах» можно (и стоит) прожить и прочувствовать жизнь не самого простого человека, попробовать понять его повадки, страхи, мотивы, боль, радости, чаянья и отчаянье. Можете думать обо мне все, что угодно, но я считаю, что про любовное в книге сказано не хуже, чем про военное.
Я весьма удивилась, когда узнала, что Джонатану Литтеллу дали какую-то антипремию за худшую постельную сцену в литературном произведении. Как по мне, у него с этим нет никаких проблем. Более того, «Благоволительницы» мне кажутся вполне эротичным текстом. В нем присутствует усталость от огромного количества смертей, в необходимость которых непросто верить. Но где-то за гранью повторяющегося безумного выходишь в состояние «нужно двигаться просто для того, чтобы двигаться». Еще скажите, что эта приоритетность выживания не имеет ничего общего с инстинктивным желанием размножиться.
Кроме того, сексуальное всегда динамично. В «Благоволительницах» есть не только перемещение армий, четкая сюжетная направленность, но и много музыкального. Герои постоянно слушают музыку. Даже в самых критических ситуациях. Кроме того, название частей «Благоволительниц» отсылают нас к миру музыки: токката, аллеманда, куранта, сарабанда, менуэт, напев, жига. А музыка есть длительность и динамика в чистом виде.
В этом контексте можно вспомнить сцену, в которой главный герой стреляет в человека, играющего на органе. Происходит это в тот момент, когда начинаешь понимать, что жизнь героя окончательно и бесповоротно закончилась и дальше возможно только существование, смысл которого можно позаимствовать лишь извне, но никак не обнаружить внутри себя.
По большому счету, секс и война только кажутся рациональными явлениями, имеющими какую-то конкретную цель. Однако, они достаточно быстро демонстрируют свою иррациональную природу. И эта иррациональность заключается в том, что люди нередко пытаются получить с их помощью нечто смутное, недостижимое, нечто такое, что не всегда так уж просто вербализовать.
Нужно завоевать территории ли, симпатии ли, чтоб получить больше власти, чтоб иметь лучшее сцепление с жизнью, чтоб успокоиться в больших (в идеале – огромных) пространствах и заполучить себе Вечность (в потомстве) или хоть максимальный временной предел (отношения «навсегда»). Однако, конечность человека обуславливает то, что никто не сможет проконтролировать сохранность его достижений как в сфере социального, так и в сфере личного. Более того, абсолютно точно известно, что все изменится. И тогда мы имеем дело с тем самым процессом перемещения камня Сизифом. А вся прелесть и острота заключается во мгновенном, а не в достижении недостижимого. Например, в той минуте, когда Сизиф на вершине горы и может бросить взгляд на открывающийся вид перед тем, как начать спуск вниз, вслед за камнем. Тут важно то, что увиденное совсем не обязательно утешит и порадует, однако, оно дает всему происходящему глубину, возможно, совершенно ненужную, но, вполнеочевидно, возбуждающую.
Думаю, что самое прекрасное в «Благоволительницах» то, что Джонатану Литтеллу удалось передать пограничное состояние человека. Автор объемно и ярко показал, что в критические моменты, когда человек сталкивается лицом к лицу со смертью, физической или психической, то есть начинает терять человеческое и становиться чем-то иным, он переходит от малого одиночества конечного существа к большому Одиночеству Вечности. Это производит неизгладимое впечатление, ввергает в хаотичное и дает мощный заряд сексуального, берущий начало в сильном страхе и желании зацепиться за привычную реальность и хоть с кем-то хоть что-то разделить.
Судьба Максимилиана Ауэ, главного героя, не была легкой: он хотел созерцательного (изучать философию и литературу), а жизнь заставила расстреливать евреев, он хотел быть с одной единственной женщиной (пусть и сестрой), но взамен постоянно живущей в его сознании Уны получил множество мертвых (и метафизически, и физически) мужчин. Но самым ужасным было даже не это, а то, что свою послевоенную жизнь он начал с убийства того человека, который, плохо это или хорошо, был с ним с самого начала его попадания в СС и, тем самым, герой избавился от того последнего, что связывало его с прошлой жизнью. Максимилиан Ауэ выжил, но имеет ли это такое уж большое значение, когда нет никого, кто знал бы тебя прежнего и нет ни малейшей возможности впустить другого в свое прошлое. Получается, что жизнь героя – это одно сплошное одиночество. И, в отличие от большинства из нас, у него не осталось никаких иллюзий по поводу того, что в один прекрасный момент что-то может измениться.

Принялся читать расхваленную книгу Джонатана Литтелла "Благоволительницы". Гонкуровская премия, Гран-При Французской академии, восторженные отзывы и все такое.

И все чего-то упирают на "правду о войне" и на "читать обязательно".

Осилил почти 400 страниц и бросил. Скучно. Увы, но рецепт успеха книги лежит на поверхности, но многочисленные рецензенты боятся его озвучивать. Мне все равно и я озвучу.

Просто огромное количество страниц посвящено расстрелам евреев. А поплакать о холокосте - это нынче модно, толерантно и рукопожатно. Плюс главный герой не просто нацист, а еще и гомосексуалист. Ну просто все удовольствия сразу.

Словом, к хорошей литературе данная обласканная критикой книга отношения не имеет. Обычная конъюнктура да еще и плохо написанная.