Рецензия на книгу

• 

  vicious_virtue18 мая 2014 г.

  Вы знакомы, возможно, с литературно-физиологичным романом «Милосердные» Федерико Андахази. Пришел он на ум при чтении «Благоволительниц». То ли в названии дело – «Las piadosas» и «Les bienveillantes», - то ли в лужице спермы объемом с Женевское озеро, но укрепилась эта слабая ассоциация, потому что после прочтения Джонатана Литтелла я видела не иначе как Милосердным. И лужицы почти ни при чем, к тому же, если от них отрешиться, то даже к этому роману обращаться нет нужды – Литтелла можно окрестить Милостивым le bienveillant вместо ассоциативно пришедшего в голову Милосердного el piadoso, мир Эвменид замкнется сам в себе, и все будут жить долго и счастливо.

  Чем автор заслужил такой титул?

  Дальше с легкими спойлерами...

  
  
  Дело вот в чем. В моем прочтении «Благоволительницы» совершенно четко делятся на три слоя, на каждом из которых Максимилиан Ауэ рассказывается читателю совсем по-другому.
  
  Первый из них – обычное человеческое, все, что принято обсуждать между людьми, а также то, что за каждым молчаливо признается, но обсуждается реже и в литературе читателями не всегда приветствуется. Физиология, иначе говоря. Но не только она, а также довольно обычные людские дела так подробно описываются на страницах книги, что персонажи ее представляются довольно живо. Довольно человечно. Как не сопереживать персонажу, попавшему не очень подготовленным на тридцатиградусный мороз. Как не посочувствовать работнику, ни черта не смыслящему в политических интригах, которыми он окружен на службе, и потому часто промахивающемуся. Как не пожалеть такого образованного, неподкупного, но кишащего комплексами и сомнениями. Как не посмотреть немного свысока на того, кто умеет привязываться, не отдавая себе в этом отчет, и не разбирается в своем состоянии, потому что погряз в прошлом.
  
  Погодите с камнями. Это лишь один слой. На нем, несмотря на всю излишнюю физиологию (пока – только про подробности пищеварительной системы), читатель себя идентифицирует с ГГ. Невольно. И не хочет, а признает его человеком. Нечеловек бы не спросил себя: «Как мы посмели?» - пока вне контекста. Не понадеялся бы, что распоряжение об одежде для выгоняемых на марш смерти будет выполнено, а проверил бы, ведь все ранее происходившее прямо указывало - одежды не будет. Словом, вот так, одновременно со всем происходящим на других слоях возникает некая связь с Ауэ.
  
  И вот на втором уровне, публично-историческом, эта связь не то что настораживает, она ужасает так, что книгу хочется захлопнуть. Этот слой – о роли личности в истории. Роль Ауэ в истории по большому счету не так значительна, с одной стороны, в «окончательном решении» чаще всего роль он играл обыденную и за исключением Бабьего Яра занимался в основном не чудовищными (если бы речь шла об обычной жизни) делами, а с другой – он был все же СС-овцем достаточно высокого уровня, чтобы среди других выделяться. И когда два слоя где-то соединяются в голове, когда довольно реальный, не слишком демонического вида человек, которого мы только что понимали и, признаться, до сих пор понимаем, вдруг встает деталью в мозаику Второй Мировой и Холокоста, не испугаться вообще-то сложно. Потому что приравнивание СС-овцев к монстрам совершенно понятно, а тут перед читателем ставят зеркало, где может не он сам отражается, но человек. Может умнее, может с большим количеством тараканов (может и нет), но человек, а не, скажем, исчадие ада вроде Хёсса (нет, я не знаю, как последнего можно изобразить человеком – и Мерль совершенно не помогает).
  
  Между тем развоплощение исчадий в людей – весьма важная штука для понимания того, как человек вообще становится частью системы уничтожения, о какой именно бы мы ни говорили. Изобразить монстра несложно. Вспомните образ Амона Гёта в «Списке Шиндлера». Да, невероятная актерская игра, но к пониманию, а главное – осмыслению она не ведет, хотя и поражает. Кажется – надеюсь, не зря кажется, - что уж ты-то никогда и ни за что. Думаю, до уровня Гёта и соответственно Хёсса подавляющее, почти абсолютное большинство и правда никогда и ни за что, но что делать с птицами помельче? Мы весьма своеобразно, категорично рассматриваем фразу: «Я просто выполнял приказ». Представляем что-то вроде – вот стоит он такой бездушный и с червоточинкой перед высшим чином, и тот дает приказ лично перевезти евреев какого-нибудь городка прямиком в концлагерь и лично же проследить, чтобы никто мимо газовой камеры не прошел. Лично проследить на всех стадиях. На деле-то большинство обычные функционеры были, а приказы – рацион вон наладить (не заботы ради, а чтобы на фабрике Сименс работать могли узники), показатели проверить, с инспекцией по местам боевых действий поездить, а то и вообще что-то совсем «невинное», правда, ничего в голову не приходит. А потом оказывается, что этот приказ был частью, малозначительной или нет, «окончательного решения». И опять мысли – а что, по работе не поехал бы оснащение какого-то стратегически важного объекта проверить, если приказали? А если это концлагерь, и проверить надо КПД крематория? История показывает, что и от большего зарекаться иногда нельзя. Ауэ монстр монстром, а говорит весьма разумно, нельзя зарекаться, что никогда не убьешь. Можно надеяться, что не попадешь в такие обстоятельства, и воспитывать в себе что-то, что позволит, в них попав, повести себя иначе.

  Все слишком хрупко, поэтому надо не только смотреть на гениальное, чудовищное «I pardon you» в исполнении Файнса, но и примерить на себя хотя бы раз в книге железную деву – первое лицо единственное число, личность винтика той системы, “я” Максимилиана Ауэ. Чтобы было легче различить, где приказ рабочий, а где приказ, за которым маячат трупы. Или, если трупы кого-то не пугают, то – Нюрнбергский процесс. Или не процесс, смотря о какой стране и каком параллельном тоталитарном режиме говорить.

  Примерять не хочется. Видеть в книге раскрытую железную деву тоже не хочется, хочется видеть в ней что-то еще, например книгу омерзительную. Если кто-то думает, что мы уже всему научились, после Второй Мировой-то, то можно посмотреть на результаты некоторых не столь давних экспериментов о власти и подчинении.

  Но с места в карьер бросаться в объятья железной девы или, другая дурная, но тоже подходящая метафорка, принимать микроскопические дозы яда (как водится, вызывает недомогание) с целью выработать в себе иммунитет стоит не всем. И тут Литтелл, весьма хорошо это сознавая, наконец вступает в образ Милостивого Милосердного. С одной стороны, нужно не подойти слишком близко к Ауэ, чтобы не дай бог не переусердствовать с эмпатией и принятием, что монстры СС – тоже люди, а с учетом всего разнообразия рода человеческого, осмелюсь даже сказать, такие же люди. Опыт это непривычный, мало ли куда заведет. Нужна осторожность. С другой стороны, нужно и не дать свихнуться от этого осознания, потому что, как ни крути, понять, что представитель того же рода человеческого, а вовсе не могущественный подводный кальмар из незапамятной древности (если Литтелл не помахал «Храму» Лавкрафта в этом сне Ауэ, то я не знаю, чему помахал), так вот, что такой же гомо сапиенс с руками, ногами и мозгом за Бабий Яр часть ответственности несет, жить больно становится. Как-то, короче, становится, я не знаю, как описать. И Литтелл протягивает руку помощи. Она в выделениях вся, но выбирать не приходится. Он Милосердный.

  Для начала, способ отстраниться немного от жесткой игры «почувствуй себя Ауэ» Литтелл дает нам с первых страниц. «Я», самое личное из всех местоимений, может заставить отождествить себя с рассказчиком, но Литтелл этого не допускает, поскольку в своем повествовании Ауэ обращается даже не к слушателю, а к читателю, причем читателю, который рассказчику не симпатизирует. Шаг назад от Максимилиана, становится легче. Впрочем, Ауэ вас/нас тоже невысоко ценит. Вы хотели выпендриться, скажем, с помощью вычитанного у Арендт? Ауэ почти с самого начала по вычитанным тезисам пройдется, а потом наговорит противоположного об Эйхмане.

  И он, казалось бы, предельно откровенен, но для чего та избыточная откровенность? Я придерживаюсь мнения, что самые отталкивающие детали личности Ауэ были введены, чтобы мы «взяли свои глаза и заглянули ими внутрь себя», не нашли там желания совокупиться с сестрой-близнецом на гильотине и еще свободнее вздохнули. There, there. Собственно, отталкивающих практик там раз-два и обчелся, если же трепетные лани скрываются в чаще лесной при слове «мастурбация», то помашем им ручкой вслед. Однако же линия инцеста весьма удачно помогает прийти в себя и намалевать толстую разделительную черту между собой и Ауэ. Это чтобы в железной деве не застрять. Это чтобы слишком в себе не копаться. Спасибо Литтеллу за это.

  Вообще, сказать по правде, линия семейная в «Благоволительницах» плохо пахнет и выглядит чуждой всей остальной части. Фантомной. Тема близнецов, комплексов, как из учебника, ролей, как из мифа – в какой-то момент начинаешь подозревать, что либо вся эта история происходит полностью только за счет не слишком здоровой психики Ауэ (Эринии наказывают безумием), либо он банально врет. Нет, правда. Прекрасно знающий мифологию Максимилиан имеет семью, полностью повторяющую миф об Оресте? Отчим носит фамилию, пусть и не слишком редкую, но ту же, что у главного героя книги, которую Максимилиан с собой повсюду таскал четверть всей истории? Сестру-близняшку вот так и зовут - Уна, как будто единства ее с братом без этого было не понять? Муж ее богатый, парализованный ниже пояса? Максимилиану тут только и надо что построить домик в лесу около особняка и егерем стать, фон Юксельпуксель и не заметит, пока на горизонте не появятся следующие близнецы.

  Эти последние меня и навели на мысль о призрачности происходящего, когда они, с их неестественно говорящими (говорящими скорее о Максе и Уне, нежели о ком-то еще) именами Тристан и Орландо появились в ночь Х рядом с Ауэ. Им недоставало только спросить: «Хочешь с нами поиграть?» - и потом еще из лифта реки крови должны были хлынуть. All work and no play makes Jack a dull boy.

  Преследование агентов крипо Клеменса (Клеменса!) и Везера посреди военной Европы, которые находили Ауэ повсюду, меня в той мысли если не убедило, то дало уверенность в праве на такую интерпретацию. Особенно в финальной сцене, когда в трезвой оценке Максимилианом действительности нельзя не сомневаться. Он укусил Гитлера за нос. А что. И, если всего этого в реальной сюжетной линии Ауэ не было, то Литтелл точно расписывается в нарочном добавлении всего этого полувранья, полугаллюцинации, чтобы читателю не было мучительно больно (больно отклеивать себя от Ауэ или еще почему-то больно), а лишь настолько, чтобы задуматься о людях, монстрах и приказах. Я сознательно не хочу ни про Ореста говорить, ни про Эриний – вот только тем, что они все же Эвмениды Благоволительницы, а не Эринии ужасные-мстящие-гневные, Ауэ все же намекает робко на некое прощение. Or does he.

  Минус этой теории - Ауэ лишен творческого начала. Он даже книгу свою творческим процессом не считает. Перед ним, со всей его любовью к музыке, молчит пианино. Хотя, признаем мы семейную часть фикцией или нет, всецело доверять Максимилиану как рассказчику нельзя (от этого мой личный плюс книге, потому что ненадежный рассказчик – наше все). Он сам говорит об Оресте и Электре, его сны (часть их – та, что с минимумом сюжета) настолько пропитаны Фрейдом, что рассказчика с образованием вроде Максимилианова не то что во лжи – в издевательстве над читателем заподозришь, особенно учитывая, что он мало читателя уважает. Но его «семейное» - из третьего слоя, из личного скрытого, его дело, чем с нами делиться. Кое-где, конечно, Ауэ оказывается слеп по отношению к самому себе и – тут мне это кажется задуманным Литтеллом как неосознанное для Ауэ, но это можно оспорить, например, сказав, что есть еще слой действительно личного, куда никому нет доступа, - лала, это все было к тому, что у Ауэ были чувства к Фоссу, выросшие из интеллектуальной близости, и для людей подобного склада именно такие могли привести к каким-то прямо настоящим, здоровым, функциональным отношениям. А вышло – только по щеке погладил. Не видит Ауэ или не пускает – еще в одном эпизоде видно подтверждение, хотя допущено оно Литтеллом, а не Ауэ. Ауэ снится Фосс под водой, а сверху – корка льда. Все это с историческим антуражем, с динамикой между персонажами вызывает в памяти сцену из фильма NaPoLa.

  Писатель из Литтелла не только милосердный, но также заботливый и честолюбивый. То и другое вытекает из одних и тех же обстоятельств. Литтеллу не хочется, чтобы читатель принял «Благоволительниц» за дешевую скандальную сенсацию, очередную наездницу на лошади Холокоста: СС-овец, «извращения»... Поэтому он тщеславно намекает читателю, что не все так однослойно в книге, прячет пасхальные яйца и ведет диалог с читателем на надповествовательном уровне. И заботлив потому же. Мы обнаруживаем и Ильзу Кох, и Белую розу, вспоминаем и о Раскрашенной птице, и о Повелителе Мух, ну а то, что в послесловии еще целый пласт параллелей выявили – так и это не все, я полагаю, и я не все замеченное в ходе чтения записала.

  Вдобавок не раз приходили мысли о «Заводном апельсине» - а когда я посмотрела текст романа в оригинале, сходство усилилось. Сами посудите – текст на французском, испещренный немецкими и русскими словами. Молоко плюс, честное слово. Obersturmbannführer X a pris sa chapka. Но до сходства разговоров Ауэ в «Благоволительницах» с разговорами Лисса в «Жизни и судьбе», только что прочитанной, я и без подсказок в статье добралась. Хотя вообще в необходимости послесловия того я сомневаюсь и слегка раздосадована, что аббревиатуры в начале книги не поставили. Ну да ладно.
  
  Можно посмотреть специфическую библиографию Литтелла, чтобы поверить – он тоже может процитировать Тертуллиана и потрепаться на древнегреческом, а вот выкладывать на своем сайте дурные стихи, как, простигосподи, как его там, Лин, не станет. О характеристиках личности это немного говорит, равно как и о добропорядочности, впрочем, автора с этих позиций рассматривать и не нужно. Зато цель написания мне видится благородной.
  
  О впечатлениях немного. Читалось легко; ужаснуть бесчеловечностями в книге меня уже сложно. Вопросы секса не задели вообще и не шокировали точно. Инцест должен был бы, но и он не особо. Поэтому мне приходилось труднее с проведением той самой черты между человеком и монстром, поэтому даже здесь в отзыве пришлось возводить дополнительную фортификацию в виде тона. Впрочем, в любом случае, наконец-то, всего лишь к пятому уровню, в рамках ДП прочитала что-то не через силу, а к прочитанному действительно не могу и не хочу придираться. Без игры я до книги добралась бы, но не скоро, так что я не то чтобы рада, но удовлетворена.

  21

  285