Святой колодец. Трава забвения. Алмазный мой венец

Данный сборник включает в себя три произведения Валентина Катаева написанных им в стиле мовизма. Воспоминания - обрывками, ёмким фразами и довольно чёткими предложениями повествуют нам о том, как прошла жизнь писателя.
«Алмазный мой венец» Валентин Катаев погружает читателя в Москву 20 годов, начала 20 века. В ту Москву которую современному читателю увидеть не дано. Сейчас она населена призраками, и не только людей, призраками улиц, памятников, домов... но тогда её улицы и переулки, ещё находились на своих местах. На глазах Катаева и его современников Россия превращалась из "уездной" в "индустриальную", на их долю выпало пережить войну, революцию и ещё одну войну. Причём сам Катаев был не просто наблюдателем, а непосредственным участником всех этих событий.

Подумать только, какой длинной кажется такая жизнь. Воспоминания Катаева очень атмосферны, погружаешься в эти слова буквально с головою, и как же было здорово узнавать в этих прозвищах - Есенина, Булгакова, Маяковского, Олешу, Пастернака...с которымыи Катаев дружил, сочинял, горевал, жил. Сколько дорог сошлись в Мыльниковом переулке, сколько судьбоносных встреч и решений. Читая все это даже не верится что эти творческие поэты, писатели, молодые повесы, пишущие с лёгкой руки произведения, которыми сегодня восторгаются миллионы когда-то просто гуляли по Москве, бегали на свидания, имели свое представление обо всём и ни о чем сразу, прозябали в нищете и утопали в славе.

В поисках "вечной весны", Катаев проведет нас по закоулкам своей памяти, в этом рассказе он вспомнит о том как умер Есенин, о том, как вроде бы внезапно, молодой поэт решил свести счёты с жизнью. Боль от такой неожиданной потери друга, соратника, собутыльника ощущается на физическом уровне.

И в итоге уйдут раньше него, все, или почти все его друзья, с которыми он когда-то спорил, читал стихи, шутил, выпивал. Наверное, страшно в такие моменты оглядываться назад и видеть как призраков, населяющих его города, и какие-то особые, памятные места, становится всё больше.
«Трава забвенья» Валентин Катаев уже не прячет за прозвищами знаменитые фамилии, тут всех, кого упомянул автор названы своими именами. Здесь Катаев вспоминает о своем "крестном в литературе" - об Иване Бунине, рассуждает о его сложном характере, о его невосприятии тех изменений в России, которые принесла с собой революция. О том, как многому он научился у своего учителя, о его супруге, их иммиграции, и смерти. Также много воспоминаний о Маяковском, который, как считал Катаев, тоже был его учителем.

Любопытно было взглянуть на него глазами Катаева. И снова мы вместе с автором пройдемся по последним дням жизни великого поэта. Снова ощутим невосполнимую потерю гения. Жаль. Такие строки пробирают, хочешь ты этого или нет.

Катаев вспоминает о людях, о любви, о жизни. Всё это вначале кажется обрывками, но в конце сложилось передо мною в целостный рассказ-воспоминание его собственной жизни, об окружающих его людей.

«Святой колодец» Валентин Катаев , хоть и не выбивается из заданного стиля, в целом выглядит более сумбурным. Какие-то сны в полубреду, метафоры, болезнь, больница, Америка, дети, внучка...все это словно ком кататься на читателя. Образы сменяются новыми, и когда кажется что речь снова пойдет "о вечной весне" нас разворачивает на 180 градусов и несёт к совсем другим берегам.

Эта часть повествования, хоть и оказалась самой маленькой, понравилась меньше всего. Да, тут Катаев показывает читателю Америку, которую когда-то увидел и даже полюбил, но не нашел того, что в ней искал. Хотя что он там искал, он похоже и сам не понимал. И, конечно всегда очень странно читать в книгах, написанных почти полвека назад, о рассуждениях, наблюдениях и ситуациях, которые актуальны и сегодня

В целом впечатление от прочитанного неоднозначные. Несомненно мне очень понравилось читать воспоминания Катаева, написанные чудесным русским языком. Видеть города и людей такими, какими видел и знал их он. Но, допустим в последней повести он называет своих детей, какими-то шутливыми
детскими кличками Шакал и Гиена, и это кажется таким чужеродным и холодным, и вроде понимаешь что это шутя, но там так мало личного, что это осталось для меня каким-то пренебрежением со стороны автора к своим детям. Зато о его всевозможных "любовях" написано было много и с теплотой... поэтому на этом фоне Шакал и Гиена признаться резали мне глаза. В остальном считаю что книгу стоит прочесть, по крайней мере мне было интересно.

Изданная в "Новом мире" в 1967 году, была "Трава..." чем-то новым и необычным в творчестве Катаева . Сам он, писавший в стиле соцреализма, назвал этот стиль "мовизмом", "плохим письмом".
Лукавил, понятное дело. Да и отрывистость, отсутствие структуры и явной последовательности вовсе не его заслуга. Сразу вспомнился Василий Васильевич Розанов и его Опавшие листья .
Было ли это поиском новых форм, переоценкой долгих лет работы, перестройкой и переналадкой под ветром перемен...все возможно. Формально эта автобиографическая повесть рассказывала о становлении будущего писателя, о влиянии двух таких великих, и таких диаметрально противоположных поэтов как Бунин и Маяковский. На самом деле это была осторожная, завуалированная исповедь, в надежде на понимание, а возможно на оправдание. Был Валентин Катаев весьма не простым человеком, активно "гребущим по течению" времени и политики.

Москва 20-х и не названные подлинными именами герои, изображённые без всякой претензии на объективность - так как виделось ему... и так, что у критиков и читателей возникает справедливый упрек в искажении и предвзятости, в косности оценок и все той же руководящей роли, впитанной и ставшей уже естественной и неотделимой. Герой и дитя своей эпохи. Прикрывшийся предупреждением не воспринимать повесть как мемуары.
И в то же время грусть, что так понятна, когда оглядываешься на прожитое. Отточенность фраз, много изыска, блеска формы, виртуозности. И искренне сожаление о невозвратном - о молодости, о революции, о жизни как таковой. Весьма эмоционально и реалистично, выбранной и привязанной деталью, пепельницей с золотой чашечкой...теперь уже выгоревшей, почерневшей.
Эта "Трава..." горькое размышление о быстротечности времени, о забвении, о вечности, прорастающей той самой травой. О сожалении, я надеюсь.

И нет у меня желания заканчивать минорной нотой Катаева. Пусть будет ещё о Бунине;)
О слишком заумных текстах:

С одной стороны - очень оригинальное и самобытное произведение, автор намеренно, дабы сохранить художественную ценность и отдалиться от мемуаров, замаскировал имена героев, увековечив тем не менее современников, которых считал достойными тому.
Я не знаю, достоверно ли все упомянутое в тексте, насколько субъективно и искажено, ведь, помнится, в тексте можно найти ничем не подтвержденные эпизоды.

С другой стороны, должна признаться, я пока не созрела к настолько глубокому анализу литературы, чтоб изучать личности писателей (слишком уж сильны мои опасения того, что те или иные факты жизни автора омрачат или вовсе перечеркнут дары его таланта), поэтому книга мне далась скрипя. Хоть я и с восторгом отношусь к некоторым упомянутым в книге писателям - однако нельзя сказать, что я с упоением не могла оторваться от текста.

Тем не менее, книга достойна внимания. Где же еще можно найти призму восприятия одних великих творческих деятелей - другим?). Безупречный слог, языковая краткость, живая образность, и (для меня главное)- ценность воспоминаний и литературы - все, что так ищешь от времени с книгой.

Алмазный мой венец (1978)
Начало двадцатых годов двадцатого же столетия. Замечательное синеблузое плакатное ананасно-буржуйное рябчиково-поэтическое время. Голодное и холодное, босоногое и морковночайное, агипроповское и уютно-беседное любовно-поцелуйное и революционно-большевистское. Донельзя романтическое, отрицающее всё и вся и одновременно лихорадочно строящее и созидающее. Немножко хмельное и уже наполненное горечами первых дружеских потерь.

Хотя, наверное, это не время такое, а ты сам такой — молодой, задорный, голодный и бесшабашный, влюблённый и влюбчивый, весь состоящий из рифм и метафор, жадный до дружеского общения со всеми этими неназываемыми напрямую друзьями и знакомыми из богемно-поэтического сословия, литературной страты, писательского класса — в книге и правда все эти ныне громкие и известные, почитаемые и возносимые в горние выси имена называются только лишь со строчной буквы и прячутся за полукличками-полушифрами: ключик и синеглазый, птицелов и королевич, Командор (непременно с прописной), и поди догадайся и сообрази, что на самом деле перед нами в тесном дружеском объятии рядом с автором стоят и ходят, читают свои стихи и рассказы и просто живут Маяковский и Олеша, Багрицкий и Есенин, Булгаков и Хлебников, Зощенко и Бабель, Мандельштам и Брюсов, Ильф и Петров…

А ещё книга помимо вот этого почти что детективного азарта «отгадать и узнать» наполнена самыми живыми картинами, причём не застывшими живописными полотнами из судеб описываемых и упоминаемых людей того времени, а небольшими сюжетиками, как теперь сказали бы клипами, короткометражками — всё и вся в этих воспоминаниях-размышлениях движется и шевелится, мелькает и перемещается — ты как будто смотришь полунемое кино из начала двадцатого столетия.

И, наверное, едва ли не половину текста составляют разного рода цитаты из творческих реалий жизни всех этих людей — автор щедро помнит или припоминает их и тут же проговаривает читателю, погружая заодно и этого самого читателя в те времена и в те обстоятельства. И от этого все эти стихотворно-рифмованные кусочки вдруг начинают оживать совсем другой жизнью, и ты их воспринимаешь совсем иначе, нежели когда сам читаешь их в виде готового стихотворения в том или ином сборнике того или иного поэта — всё гораздо живее и ярче, точней и сочней, волнительней. И уже и сами люди и времена тебе становятся и ближе и понятнее, и перестают быть просто громкими фамилиями из школьных учебников по литературе или с обложек когда-то изданных их книг и сборников.

Трава забвенья (1967)
Вторая книга трилогии (хотя по времени написания она стоит ранее Алмазного венца) по стилю немногим отличается от предыдущей. Очень похожее абзацами скроенное повествование, состоящее из картинок-сюжетов-клипов-эпизодов. Хотя и постепенно переходящих один в другой и в конечном счёте выстраивающихся в несколько основных сюжетных линий.

Первая — Мандельштам. Катаев рассказывает читателю (а то и заодно себе) о каких-то дружеских встречах и событиях, участниками которых был он и знаменитый поэт. Ситуации эти самые простые и изложены с изрядной долей катаевского юмора.

А потом повествование плавно переместило нас в Америку — то ли полусон, то ли явь вспомнилась, не суть важно. Важно, что мы вместе с Катаевым оказались по ту сторону Атлантики и вовсю порезвились и в Нью-Йорке, и немножко в других американских городах (и узнали при этом, что в каждом городе его жители уверены, что «это не настоящая Америка», а настоящая Америка неизвестно где, но точно не там, где они сами живут).

А затем не покидая Америки мы вместе с Валентином Петровичем оказались в гостях у его первой настоящей всюжизненой любви — сначала просто прожили вместе в ним то самое событие, которое и повергло его в это мучительное пожизненное ощущение неразделённого чувства, а затем просто встретились и… немного поговорили. С тем, чтобы снова расстаться, на этот раз окончательно.

Но тут наркотический послеоперационный сон автора закончился и мы так и не знаем, вправду ли всё это американское было с ним, или привиделось под анестезиологическим дурманом.

Святой колодец (1965)
Написанная ранее предыдущих двух произведений этого сборника повесть на самом деле посвящена трём основным темам. Первая половина (это не образное выражение, ибо ровно половина объёма) текста посвящена Ивану Бунину и отношениям Катаева и Бунина. По сути получается, что поэт и писатель Иван Бунин стал литературным крёстным отцом для начинающего поэта — гимназист Катаев напрямую общался с известным русским писателем и тот едва ли не рецензировал катаевские ранние произведения. Последовавшие затем Первая Мировая и две революции (либерально-буржуазная Февральская и затем социалистическая Октябрьская) прервали это знакомство на четыре года, однако затем судьба свела их снова вместе и эти практически дружеские (несмотря на различия в мировоззрении и в политических взглядах) отношения длились ещё два года, вплоть до выезда Бунина из Совдепии (так называл писатель молодое российское государство).

Однако Катаев не просто вспоминает, как и где они встречались с Буниным — это-то как раз было бы не сильно интересно и увлекательно, — а рассказывает нам о том литературно-вкусовом влиянии Бунина на творчество Катаева, и тут уже читатель взахлёб читает бунинские слова и поэтические строки и будь он (читатель) хоть на чуточку литератором, так наверное обзавидовался бы Катаеву — такой великолепнейший мастер-класс!

А затем повествование разбито на два других смысловых и содержательных блока. В первом содержится история не сильно удачной влюблённости в почти случайно встреченную им девушку и затем рассказывается и об одной служебной командировке (героем котором становится уже не сам Катаев, а некий другой литературный персонаж) и её драматических и трагических последствиях и о практически романистической судьбе этой своей неслучившейся возлюбленной. А второй блок можно коротко и ёмко назвать «Катаев и Маяковский» (хотя, правильнее будет Маяковского поставить перед Катаевым). И вновь мы узнаём какие-то порой граничащие с интимными (не в сексуальном смысле) детали и подробности этой дружбы, и вновь мы погружаемся в нюансы маяковского творчества, и вновь мы совсем иначе видим и самого поэта (Поэта) и человека — Маяковского.

*
Если стараться размещать эти повести по порядку их создания, то получается, что сначала должен идти как раз «Святой колодец», затем «Трава забвения» и только потом «Алмазный мой венец». Однако если попытаться расположить содержание сборника в каком-то приближении к хронологическому порядку их содержания, то тогда первым будет «Алмазный мой венец», затем должен бы встать «Святой колодец» и завершить эту трилогию уже могла бы «Трава забвения». Однако автор (или составитель) расположил повести сборника именно в том порядке, в котором мы их читали. Имеет ли это какое-то особое значение? Наверное всё дело в тех псевдонимах и кличках, которыми обозначены субъекты и персонажи дружеской творческой молодости Катаева в «Алмазном венце» — вероятно, был план просто сохранить некоторую интригу и заставить читателя сборника самому поискать соответствия и поотгадывать эту литературную криптограмму. Самому мне удалось это сделать только примерно наполовину (пробелы в образовании и начитанности сказываются).

Отдельным абзацем следует сформулировать своё восхищение перед литературным мастерством Валентина Петровича Катаева — видимо он стал достойным учеником и Бунина, и Маяковского, и всех прочих мастеров слова, от которых он научился предельной точности в выразительности описаний и характеристике человеческих личностей и образов. И от этого чтение сборника стало приятным и порой восторгающим моментом — не единожды ловил себя буквально на смаковании тех или других катаевских литературных конструкций. Не знаю, кто из долгопрогулочной судейской коллегии включил эту книгу в список заданий июля, но вот лично мне это было просто подарком — вряд ли станет неожиданностью то, что уже закинуты в букридер пара катаевских повестей, потому что со страшной силой захотелось почитать что-нибудь, вышедшее из под пера этого ныне едва ли часто вспоминаемого писателя.

В мир поэтов XX века я ушла с головой во время пандемии. Но воспоминания Одоевцевой, Гумилева, Ахматовой, любимого Чуковского…все они вращались вокруг Петрограда/Ленинграда. Москвичи залетали в холодный, голодный круг поэтов-интеллигентов как вспышка. Немного Маяковского, немного Мандельштама, Есенин не мелькал и вовсе. Поэтому книга Катаева открыла мне дверь в совершенно новый мир. И он отличен от петербургского, но в то же время схож. Схож болью, которая выпала на долю каждого.

Роман-загадка Катаева не привязан к датам, поэтому сложно ориентироваться, когда тебя настигнет боль. Случайные временные зарубки слишком болезненные, чтобы заострять на них внимание. Разбитое сердце Олеши, бегство Хлебникова, самоубийство Есенина, последняя точка Маяковского. Воспоминания автора разрознены. Мгновение и они бегут вперед слишком быстро. Секунда и вас отбрасывает назад. Во время когда все еще живы, горят и несут свет.

Я проходила мимо дачи Катаева в Переделкино. Тогда он был для меня просто автором детских сказок. Я не знала о его жизни, карьере, друзьях. Не знала, что любимый Мандельштам пытался работать с ним в тандеме, не знала, что Олеша был его другом, не знала, что он был вдохновителем Ильфа и Петрова. Это была просто дача, которую, в отличии от дач Пастернака и Чуковского, не смогли превратить в музей. Она была, но никак мне не откликалась. И от этого нестерпимо захотелось снова туда вернуться. Частично роман был написан именно там. А я слишком привязываюсь к таким вещам.

Я всегда все знала о ключике. В детстве его Тибул был моим идеалом мужчины. Я искренне любила щелкунчика, потому что щелкунчик это про “век-волкодав” и этим сказано все. Я смотрела на Командора глазами Чуковского и Репина (я все еще пропускаю дневниковые записи К.И. за 30-ый год, потому что уход Командора его раздавил и почти уничтожил, совпал со смертью младшей дочери и конфликтом с Крупской). Я не понимала огромной любви учителя литературы к трагической жизни королевича. Но я ничего не знала о сестре синеглазого, о птицелове, о колченогом, о прототипе Остапа Бендера, о конфликте королевича и мулата.

Я знала только то, что все они уже мертвы. И это самое грустное в таких историях. Но Катаев своим способом увековечил их. И заставил меня плакать. Почти сразу. Просто назвав Мандельштама полусумасшедшим щелкунчиком.

Все стихи, которые были процитированы в книге автор писал по памяти. Поэтому очень часто извиняется за неточность. Я каждый раз прощала, потому что восхищалась этим. Я не умею запоминать стихи. Но после прочтения, взяв в руки томик стихов Багрицкого, я попыталась оставить в своей памяти:

Не явлюсь большим любителем мемуаров, если не сказать еще резче – мне скучно их читать. Чего не могу сказать о прочитанном сборнике, что называется зашло. Получил истинное эстетическое удовольствие, какое получаешь от задушевного разговора с умудренным опытом человеком.

Думаю, каждый в своей жизни и не единожды имел опыт общения с человеком, который настолько складно рассказывает о своей жизни, что можно часами слушать его рассказы. Эти рассказы находятся на грани реальности и выдумки, в одно мгновение ты безусловно веришь рассказчику, в другое – сомневаешься в каждом его слове, но это совершенно неважно. А важно лишь то, что здесь и сейчас ты получаешь удовольствие от изобразительного и повествовательного волшебства. Катаев – это как раз тот случай.

На этом моменте можно уже бросить читать мою рецензию и начать сборник «Алмазный мой венец», потому как дальше начну углубляться в детали моих впечатлений от прочитанного. И не смотря на попытки не смогу передать и сотой части того, что хотелось бы сказать о прочитанных произведениях… Потому что не умею так писать, как Катаев.

В кибернетике есть такой закон необходимого разнообразия, называемый принципом Эшби. Если не в даваться в математические подробности и доказательства, то на простом языке он говорит о том, что управляющая система не может быть проще управляемой.

Если бы подобный принцип существовал в литературе то он, наверняка, звучал так: рецензия на произведение не должна быть проще произведения.
Сформулировав этот принцип, я сразу же его нарушаю. Потому как моя рецензия и в подметки не годится рецензируемой книге. Понимаю это, признаю и продолжаю.

Катаев неоднократно предупреждает читателя и просит относиться к его произведениям не как к мемуарам.
«Не роман, не рассказ, не повесть, не поэма, не воспоминания, не мемуары, не лирический дневник… Но что же? Не знаю!»
Впрочем, эта нелюбовь относить себя к какому-то конкретному литературному направлению зародилась в нем не на пустом месте. Знаете ли, были учителя.

В профессиях искусства, где мастерство невозможно передать через учебники и инструкции, роль учителя (наставника, ментора – называйте как хотите) нельзя переоценить. И бывает так, что кому-то в учителя достаются знаменитые любимцы публики, кому-то только известные в узких кругах непризнанные гении, а кому-то посредственности с завышенным самомнением. И у каждого ученика свой путь – известность, глубина или забвение. Валентину Катаеву волею судеб повезло с учителями.

Достаточно большая часть повести «Трава забвенья» посвящена воспоминаниям о знакомстве с Буниным, его непризнанном литературном гении, о многочисленных попытках тогда еще Вали Катаева впечатлить Бунина своей поэзией, о быте учителя, его переживаниях о судьбе России и о его печальной кончине за пределами горячо любимой Родины.
Бунин заботливо передал Катаеву, а тот в свою очередь преумножил глубокое понимание сути поэзии.

Смотреть на простые вещи незашоренными рутиной глазами – суть настоящей поэзии. Буквально на каждой странице вы встретите точные образы, правильно подобранные слова и яркие сравнения.

Это не тишина утреннего леса, не тишина заката и не театральная тишина. Это очень даже конкретная тишина, которую так точно описал автор. В одной этой фразе сконцентрирована скорбь и горечь утраты всех тех людей, которые пришли проститься с Маяковским.
Для Катаева Маяковский был другом и наставником, так же, как и Бунин. Два учителя – антагониста с такой разной и похожей судьбой дополняли друг друга в жизни Валентина Катаева и встретились на страницах его повестей.

Все три произведения сборника изобилуют описаниями предметов, людей, помещений, домов и улиц. Вообще Катаев как истинный поборник материализма особое внимание уделял описанию материальных объектов. Виртуозно сделанные сравнения казалось бы несравнимых вещей выдают руку мастера.
Произведения написаны в одной манере. Как ее назвал сам автор мовизм – от слова плохо. Когда вокруг все пишут хорошо, становится трудно выделиться. Но если начинаешь писать из рук вон плохо, то это сразу все замечают и становишься знаменитым. Самоиронии Катаеву не занимать.

Так что же такое катаевский мовизм? Валентин Петрович вспоминает свою жизнь, рассуждает о мире и людях, о литературе в целом и об авторах того времени в частности. Все это идет единым потоком сознания, без границ между былью и выдумкой.
Кроме того, для автора не существует прошлого, настоящего и будущего, не существует времени. В одно мгновение перед читателем восьмидесятилетний мудрый муж, выступающий перед студентами, но через мгновение это уже гимназист, пытающийся завоевать хоть чуточку внимания Ивана Бунина. В едином потоке аналогий вы проноситесь по всей жизни автора одновременно находясь и в прошлом и в настоящем и в будущем.
Это было поистине удивительное путешествие…

Воспоминания о творческой компании (на «Алмазный мой венец»)
Интересно, как так получается? Прямо как в песне «Город» группы Танцы-Минус, творческие личности буквально с детства кучкуются вместе. «Здесь буквально в каждом доме есть звезда и не одна», поет Петкун. За точность цитаты, как и Катаев в этом произведении, не ручаюсь. И объяснения будут такие же. Петкун поет про мой родной город Ленинград, то есть Петербург. У Катаева тусовочка была московская, а до этого одесская. Как так могло получиться, что Катаев в юные годы дружил с Багрицким , а в Москве сильно дружил с Олешей и целым набором будущих классиков, двое из которых ( Есенин и Маяковский ), правда, уже были почти классиками, а Булгаков и Пастернак , к примеру, еще нет. Как будто магнитом, еще с детства, талантливых людей притягивает друг другу...
Всегда интересно поэтому бывает читать воспоминания одного из них. Валентин Катаев в моих глазах мало читавшего человека это прежде всего автор повести «Сын полка» и, например, сказки «Цветик-семицветик» . Читали мне в детстве, читал я сам в детстве... Что-то такое далекое, в общем, из детства. Эти воспоминания Катаев закончил писать в 80 лет и оказалось что в этих воспоминаниях, как и в воспоминаниях Ходасевича , задокументирована жизнь многих интересных личностей, о которых не написано в учебниках и о которых, как о людях, а не как о творцах, больше и неоткуда узнать. А ведь это всегда интересно. И плохо, что, как говорит здесь Катаев, забыт поэт Владимир Нарбут . От себя отмечу, что Нарбут-то моему кругу друзей, к примеру, знаком. Но кто знает больше написанного здесь о Семене Иосифовиче Кессельмане, чьи стихи об Англии Катаев вспоминал, посетив эту самую Англию и разочаровавшись в ней, ибо ожидал таких же сказочных впечатлений, как и от стихов Кессельмана.
Вообще, много Катаев цитирует тут стихов, не своих, хотя и говорит что тоже писал, но тех стихов своих приятелей, что запали ему в душу и являются кирпичиками, с помощью которых он выстраивает и формулирует свои впечатления. Это очень заразительно. Так заразительно, что мне тоже захотелось попробовать отыскать в стихах наших поэтов такие же кирпичики.
Печально, но будучи пожилым, в этом произведении Катаев прощается с нами и передает приветы от всех своих друзей. К нашей памяти он прибавил свою. Как говорил Филатов , чтобы помнили...
Смешение Бунина с Зарембой (на «Траву забвения»)
Эта повесть-воспоминание написана раньше. И видно, не смотря на все равно почтенный возраст автора, как он еще не вырос из штанишек молодого революционера. Но, хоть он и не разделяет мировоззрения Бунина, будучи его учеником, на правах очевидца рассказывает о Иване Бунине, которому он поклонялся, как гению. Примерно половина повести посвящена воспоминаниям, связанным с ним. С гордостью он рассказывает, что помог становлению автора Валентина Катаева сам Иван Бунин, ставивший выше себя только Толстого, а считавшего равным себе только Чехова. Приводится прямая речь Бунина. Сам Катаев ставит себя крутым революционером, модернистом, совершающим революцию в литературе, в одном строю с Маяковским. А вот Бунин был противником революции, но даже такой пламенный революционер, как Катаев, признает, что Иван Бунин был патриотом России,но слова Родина и Революция в его взглядах никак не ровнялись. Катаев утверждает, что останься Бунин в России, его бы при жизни почитали как классика, а не сослали в Сибирь или приговорили к расстрелу. Но сам рассказывает как в Одессе к дому Бунина пришла команда расстрельщиков из матросов, рабочих, крестьян и, конечно, революционно настроенного пролетариата. Только особая метка на двери не дала им осуществить свой красный террор.
В этой команде борцов за революцию Катаев увидел свою музу, некую Клавдию Заремба. И вот уже пошел художественный отрывок про какого-то красного журналиста, непримеримого с разрушаемым такими как он миром. Сокрушается над тем, как бедных вчерашних расстрельщиков без суда и следствия, также без суда и следствия резали петлюровцы и прочие. Он видел как его кумира чуть не поставили к стенке и это в его революционном умишке в порядке вещей, а вот революционеров резать уже нехорошо... Клавдия Заремба, ко всему, оказалась главной героиней его так и не написанного романа. Она убивала людей, а он ее хотел воспеть. Кощунственным мне кажетчя ставить Бунина и эту Зарембу в один ряд.
Я так возмущен этим сравнением, хоть я и сам за советскую власть. Но, к примеру, я уважаю честного вояку Буденного или занимавшегося обучением грамоте деревенских детишек Дзержинского. А не уважаю таких как Фрунзе, который занимался агитацией среди русских солдат и офицеров прямо у самого фронта, призывая их не воевать больше за царя и просто свалить с поля боя. Кстати, товарищ Катаев на той войне получил Георгия, но к революционному движению все-равно примкнул. Это делает в моих глазах качественное его отличие от таких как Фрунзе. Но мне, хоть убейте, не понять всей этой толпы хороших людей, поддающейся провокации отдельных демонов или ангелов смерти революции. И еще более непонятно, почему же уже по прошествии многих лет некоторые члены той толпы все еще считают учиненный террор тем, что надо было сделать, принеся в жертву даже таких гениев, как Бунин. Бунина и его семью, чья смерть нужна была для революции, спасло только, что за него похлопотал его друг, угодный революционному движению художник. А случись эта кровавая расправа, такие как Катаев сказали бы что нужно было для революции. Других-то расстреляли и ништяк.
Я так был возмущен, что чуть не бросил читать эту мазню про революционного журналиста-агитатора, уж больно контрастировало это с очень правильными, понимаешь это сегодня с ясностью, определениями Бунина всего этого мракобесия, которыми он делился с Катаевым, а он тут вытащил их из своей памяти, не забыв прибавить, что он не согласен с такой точкой зрения. Но кирпичики складываются и я проникся огромным уважением к Ивану Бунину.
Был возмущен я и хотел уже бросить чтение, но тут помогли воспоминания автора о Владимре Маяковском. Не революционный поэт это, а ПОЭТ, величайший и глубочайший. Люди, называющие его революционным поэтом приблизили его к смерти. Это мнение, тадам, Исаака Бабеля. Я, конечно, читал его рассказики про Беню Крика, но, мягко говоря, не собираюсь читать его сочинения, поносящие христианство. Однако, его Конармию почитать захотелось. Еще Катаев отметился тем, что после посиделок допоздна у него Маяковский пришел домой и застрелился.
Концовка вышла совсем печальная. Похороны Маяковского, прощальное предсмертное письмо революционерки Зарембы, посещение парижской квартиры уже успевшего умереть Бунина и, наконец, вскоре после этого известие о смерти его жены, Веры Николаевны...
Воспоминания под наркозом (на «Святой источник»)
Две предыдущие повести приучили меня к тому, что воспоминания у Катаева выходят с большим количеством известных людей. А тут всего одно воспоминание такое, с Мандельштамом.
Начинается повесть с пояснения, почему «Святой источник», затем, через некоторый слой воспоминаний о своем быте в семье, он оказывается вспоминающим что-то на операционном столе, видимо только-только принявшего дозу наркоза. Потом следуют не очень интересные воспоминания о туристических поездках, например, по Америке, куда, мол, его привело желание отыскать некую ту, которую он якобы единственную только и любил. Ну нашел, ну намекнул что она и ее супруг Костя очень известны. На этот раз даже никаких мыслей на тему кто же это у меня нет.
На протяжении этой повести и еще «Травы забвения» товарищ Катаев рекламирует или напоминает о неком изобретенном им самим «мовизме», суть которого сводится к тому, что писать надо стараться как можно хуже. Мол, самое плохо написанное произведение войдет в историю. Мдя, при таком раскладе большинство пишущих на лл рецензии, включая меня, безусловнейшие мовисты. Но не все так. По сути, в мовизме приветствуются перескоки от картинки к картинке, без всякой связи, например, без хронологической последовательности по времени или месту пребывания, в случае если это некие путевые заметки. Как ни кто это конкретное произведение напоминает просто какие-то выдержки из дневников, каких-то просто записей для памяти.
Поражает меня в убежденных революционерах такой парадокс. За другими странами признается право на религию и даже уважительное к этому отношение имеется, но в своей стране нет не только «секса», но и религии. «Бесовство это ваше православие», а вот, к примеру, ихний католицизм это да...», говорит условный революционер в «наши дни», точнее, во второй половине XX века. Из забавного, разгуливая по США, Катаев рассуждает о том, как освобожденные негры там до сих пор не имеют толком никаких прав, а на дворе стояли шестидесятые. Сегодня, преклонившего бы колено перед потомками рабов Катаева могли бы взять старшим рабом в новую афроамериканскую богатую семью)
На окончание товарищ Катаев приготовил воспоминания на операционном столе, но уже после операции.
А «Святой источник» это, мол, просто название места где-то в Переделкино. Словом, всеми тоннами слабоосмысленного текста последующих «мовистов», многие из которых и не подозревают о том, что их причислили к таковым, мы, оказывается, обязаны Валентину Катаеву. А точнее, его приятелю Юрию Олеше, который дал совет Катаеву, придумай красивую фразу, начни с нее, далее неси любой бред, какой хочешь, но закончи тоже красивой фразой.

В последние дни горячо обсуждаем здесь вопросы цензуры, пропаганды, свободы слова в художественной литературе советского периода. А тут вот как раз попалась эта книга. Вообще Катаева я всегда считал одним из образцов советской пропаганды. Сам не знаю почему. Читал вошедшие в школьную программу "Белеет парус одинокий" и "Сын полка", которые , к слову сказать, мне понравились. Вот, пожалуй и все. Но все равно с некоторой опаской относился к писателю, заслужившему за свой труд звезду героя соцтруда и целый иконостас орденов. ( кстати я тут глянул перечень Героев соцтруда среди писателей и был в общем то приятно удивлен. Но это отдельная тема).

Я бы уже, наверное, и не открыл бы его книги, но вот эта мне периодически попадалась здесь на глаза с хорошими отзывами. И вот звезды сошлись, и я начал слушать аудиоверсию этой книги. Аудио очень старое и плохого качества, но книга захватила и не отпускала. Не дослушав даже до конца, я заказал бумажный вариант. В этой книге много стихов, которые автор смакует, а это надо видеть и перечитывать. Подбешивало еще то, что все герои идут под кличками и приходилось постоянно обращаться к интернету( на бумажном варианте соответственно будет лежать и расшифровка персонажей) А среди персонажей - едва ли не все известные писатели и поэты начала века -Есенин, Маяковский, Олеша , Пастернак, Бабель, Мандельштам  и многие другие. Но это вовсе не мемуары и не нонфикшн. Этой книгой Катаев открыл новое литературное направление - "Мовизм". Что это такое? Я тут тоже погуглил и нашел публикацию в "Новом мире". О Катаеве и "мовизме". Не удержусь и вставлю сюда два абзаца:

Полвека назад Валентин Катаев (1897 — 1986) отказался он принципов соцреализма в пользу изобретенной им на старости лет эстетической доктрины, став родоначальником и единственным представителем литературного направления «мовизм» (от французского mauvais — «дурно, плохо»). Эта шутка одного из зубров советской литературы только с виду была незатейлива, однако по существу означала «смену вех» и являлась актом художественного неповиновения. Дескать, когда все пишут хорошо и правильно, знаменатель увеличивается и дробь мельчает, поэтому писать еще лучше бесперспективно — это массовое производство, а не творчество. Шанс обрести читателя получит тот, кто отважится писать не лучше, а иначе — отсюда катаевский «мовизм». Ничего особо революционного в нем не было, лишь возвращение к истокам — к смыслу и свободе творчества.

После десятилетий принуждения писателей к соцреализму, за чем зорко следили фанатики и церберы режима, иных не стало, а остальные разучились писать «плохо» — то есть иначе. Беда эта прошлась и по таким прирожденным художникам слова, как Платонов, Зощенко и Заболоцкий, например. Но были и другие, которые попытались «перевоевать войну» (по выражению Симонова, как-никак издавшего «Мастера и Маргариту»). Пастернак написал «плохой» роман и поплатился за это; Эренбург сочинил крамольные мемуары, одобренные Хрущевым и подзабытые ныне; Катаев возглавил «оттепельный» журнал «Юность», провозгласил мовизм в литературе и пользовался в коридорах власти негласной поддержкой Суслова (этого советского Победоносцева). Даже признание в белогвардейском прошлом в конце жизни Катаеву сошло с рук и возмутило разве что не ставшего еще генсеком Андропова, накатавшего «телегу» в ЦК.

стиль действительно интересный: тут и живописное описание природы, городов; тут и люди на фоне исторических событий; тут и поэзия с философией.

А еще он вместе с Зощенко воевал на фронте Первой мировой на моей родине и оставил об этих местах свои путевые заметки, кои я с большим удовольствием прочитаю, вместе с набравшимися уже в хотелки другими его книгами. Такие дела

Ну, очень необычная книга и хотя сам автор просит не считать ее мемуарами, а имена и фамилии современников, о ком будет вспоминать, не называет, дав каждому прозвище и таким образом зашифровав героя, но все же, произведение считается автобиографическим, все персонажи реальны. О себе рассказчик напишет немного, все больше о друзьях-соратниках. Читала и заметила, что пытаюсь разгадать кроссворд, загаданный Катаевым, параллельно делала пометки и хочу предоставить вашему вниманию.

Это в 1978-м году, когда была написана книга, если плохо знаком с творчеством русских советских классиков можно было ломать голову, кто скрывается под Ключиком или кто такой Синеглазый, в наш информационный век все решается намного проще. Одни персонажи расшифровывались очень легко, достаточно упоминание героя Тибула или же название романа "Белая гвардия", а порой само прозвище выдавало того, о ком идет речь, указывало на известное произведение, положение в среде писателей, привычки, пристрастия. Например, Конармеец или же Командор. Над некоторыми загадками пришлось потрудиться, не столь хорошо я знаю поэзию в целом и советскую в частности.

Фамилий много, есть известные и совсем забытые. К моменту написания повести, по признанию самого автора, все они уже покинули этот бренный мир, ушли туда, откуда не возвращаются. Валентин Катаев пережил многих, был обласкан властью и в отличии от целого ряда своих соратников избежал репрессий, а ведь, учитывая его биографию, привлечь было за что. Но разве подобное может умалять талант писателя? До чего же легкий и красивый язык у писателя, читать - одно удовольствие.

Ну, и обещанный кроссворд. Для него я выбрала далеко не все фамилии, только те, что чаще встречаются и удалось разгадать, некоторые только после того, как нашла стихи в интернете. Расшифровка не только этих, но и остальных прозвищ, есть в интернете, если возникнет желание разгадать кроссворд, не стоит сразу заглядывать в Википедию, лучше загляните в текст)

Как я и говорила в прошлой игровой рецензии, последняя декада месяца будет отнята у реальности Катаевым. Хотела Кавказ, получила немного Грузии и упоминание абхазских городов. В Тбилиси Валентин Петрович повстречал очень выразительного на мимику говорящего серого кота, измученного предприимчивостью своего безымянного хозяина. Но вообще, мало в трилогии было юга, мало. Мало Одессы, Кавказа, Италии и Харькова. Всё больше московский период жизни писательско-поэтической веселой компании. Судя по воспоминаниям Катаева и шести повестям Паустовского, одесситы и уроженцы соседних областей всерьез и (как они думали) надолго оккупировали столицу и не собирались сдавать позиции. Я не о национальности, скорее, о территории, в одном месте и времени выплеснувшей столько талантов сразу. Они покорили Москву, не все смогли акклиматизироваться, но город полюбили. Катаев с такой щемящей грустью перечисляет дома и переулки, снесенные после перепланировки столицы 1930-х годов, что кажется, будто его предки жили в городе несколько поколений минимум.
В давшем заглавие сборнику романе, как отмечали многие до меня, Катаев зашифровал в прозвищах имена литераторов. Сперва я думала сдержаться и не лезть за подсказками ни в Гугл, ни в файл с подробными комментариями. Сначала все так и шло. Упоминаемые выше 6 повестей Паустовского помогли по астме разгадать птицелова до явной подсказки королевича. О "Гудке" и "Моряке" Паустовский тоже пишет, но у него больше о южном периоде, а не о московском. Терпение моё лопнуло на страшном колченогом и его дореволюционном поэтическом сборнике "Аллилуйя". Пришлось лезть в Гугл. Раз любопытство победило, одессита эксцесса и прочих подсматривала уже в комментариях. Осмелюсь дать совет: если уж открыли комментарии, подсматривайте только интересующие имена. Только имена и ни предложением больше. Иначе рискуете разочароваться. Наслаждайтесь россыпью описаний, меткими метафорами, да просто нескончаемым потоком историй. Фортуна туманных долгопрогулочных заданий, буквально заставившая меня читать бонус вместо "черного ящика", отыгралась богатством языка трилогии, восполнив скудость кроссвордного стиля Питера Кэри. Я кайфовала, медитировала, назовите, как хотите.
Не важно, дрельщик Катаев в этой трилогии или нет. Да каждый писатель дрельщик, иначе никак. Слишком много ярких событий (кутежи Есенина, последние посиделки с Маяковским, первые публичные чтения программных значимых поэм обоими), которым якобы был свидетелем Катаев. Да наплевать уже, был или не был. В "Алмазном моем венце" он оговаривает возможные расхождения с реальностью разборчивостью памяти, да и свидетелей не так много к рубежу 1960-70-х годов оставалось. В "Святом колодце" расхождения можно списать на форму изложения - видения при подготовке к операции. Неважно, реально был Катаев в США или не был, но слегка царапнула заминка буквально в соседних абзацах. В одном Катаев сам читает довольно длинную листовку куклуксклановцев, а в следующем переводчица разъясняет ему вывеску похоронной конторы.
"Трава забвения" не обращена ни вовне к условной группе иностранных студентов-славистов, ни вовнутрь к личным переживаниям. Просто отстраненные воспоминания о встречах и об уходе значимых для писателя учителей, на которых равнялся, образов, на которые случайно указали в юности и о которых написать подробно в отдельной книге так и не пришлось.
Рада и множеству стихотворных цитат, так как поэзию читаю очень редко. Чтобы прочувствовать, надо заучить, чужие интонации сбивают, а учить лень. Восхищаюсь интеллектуалами Серебряного века и 1920-х годов, знавшими наизусть многие и многие полюбившиеся им строфы и не забывавшими их до старости. Мне до старости еще далеко, но даже стихи из школьной программы лишь узнаю при встрече, сходу мало что продолжу с любой строчки. Грусть-печаль и легкая зависть чужим возможностям...
Из зарубежных пейзажей приятно было снова мысленно побывать в парке Монсо. Летние месяцы проходят у меня под фоном тетралогии Филиппа Эриа о Буссарделях. Рядом с этим парком французский романист выдумал дом крепкого буржуазного клана, и в Монсо Катаев мысленно расставил статуи друзей, сделанные из звездного материала. Неожиданные совпадения приятны.
Не припоминаю, чтобы я читала недетские книги Катаева. Самый известный роман его младшего брата и друга читала, и не так давно. Вряд ли соберусь перечитать премированный роман мулата, слишком негативно была сражена им в школе. О творчестве ключика для взрослых даже и не задумывалась никогда. Рассказов штабс-капитана и конармейца читала достаточно. Плохо запоминаю рассказы. Холодность рассказов одного из учителей Катаева (по-моему, мало в них любви) пока отвадила от его большой прозы. Удивительно, но Катаев поддержал мое мнение своим, что в эмигрантском творчестве учителя чего-то недостает. Упомянула, конечно же, не всех.
Список хотелок растет, а значит игра достигает своих целей: открывать новое и напоминать забытое.