Рецензия на книгу
Святой колодец. Трава забвения. Алмазный мой венец
Валентин Катаев
goramyshz27 июля 2020 г.Мовистические воспоминания и «алмазный венец»
Воспоминания о творческой компании (на «Алмазный мой венец»)
Интересно, как так получается? Прямо как в песне «Город» группы Танцы-Минус, творческие личности буквально с детства кучкуются вместе. «Здесь буквально в каждом доме есть звезда и не одна», поет Петкун. За точность цитаты, как и Катаев в этом произведении, не ручаюсь. И объяснения будут такие же. Петкун поет про мой родной город Ленинград, то есть Петербург. У Катаева тусовочка была московская, а до этого одесская. Как так могло получиться, что Катаев в юные годы дружил с Багрицким , а в Москве сильно дружил с Олешей и целым набором будущих классиков, двое из которых ( Есенин и Маяковский ), правда, уже были почти классиками, а Булгаков и Пастернак , к примеру, еще нет. Как будто магнитом, еще с детства, талантливых людей притягивает друг другу...
Всегда интересно поэтому бывает читать воспоминания одного из них. Валентин Катаев в моих глазах мало читавшего человека это прежде всего автор повести «Сын полка» и, например, сказки «Цветик-семицветик» . Читали мне в детстве, читал я сам в детстве... Что-то такое далекое, в общем, из детства. Эти воспоминания Катаев закончил писать в 80 лет и оказалось что в этих воспоминаниях, как и в воспоминаниях Ходасевича , задокументирована жизнь многих интересных личностей, о которых не написано в учебниках и о которых, как о людях, а не как о творцах, больше и неоткуда узнать. А ведь это всегда интересно. И плохо, что, как говорит здесь Катаев, забыт поэт Владимир Нарбут . От себя отмечу, что Нарбут-то моему кругу друзей, к примеру, знаком. Но кто знает больше написанного здесь о Семене Иосифовиче Кессельмане, чьи стихи об Англии Катаев вспоминал, посетив эту самую Англию и разочаровавшись в ней, ибо ожидал таких же сказочных впечатлений, как и от стихов Кессельмана.
Вообще, много Катаев цитирует тут стихов, не своих, хотя и говорит что тоже писал, но тех стихов своих приятелей, что запали ему в душу и являются кирпичиками, с помощью которых он выстраивает и формулирует свои впечатления. Это очень заразительно. Так заразительно, что мне тоже захотелось попробовать отыскать в стихах наших поэтов такие же кирпичики.
Печально, но будучи пожилым, в этом произведении Катаев прощается с нами и передает приветы от всех своих друзей. К нашей памяти он прибавил свою. Как говорил Филатов , чтобы помнили...
Смешение Бунина с Зарембой (на «Траву забвения»)
Эта повесть-воспоминание написана раньше. И видно, не смотря на все равно почтенный возраст автора, как он еще не вырос из штанишек молодого революционера. Но, хоть он и не разделяет мировоззрения Бунина, будучи его учеником, на правах очевидца рассказывает о Иване Бунине, которому он поклонялся, как гению. Примерно половина повести посвящена воспоминаниям, связанным с ним. С гордостью он рассказывает, что помог становлению автора Валентина Катаева сам Иван Бунин, ставивший выше себя только Толстого, а считавшего равным себе только Чехова. Приводится прямая речь Бунина. Сам Катаев ставит себя крутым революционером, модернистом, совершающим революцию в литературе, в одном строю с Маяковским. А вот Бунин был противником революции, но даже такой пламенный революционер, как Катаев, признает, что Иван Бунин был патриотом России,но слова Родина и Революция в его взглядах никак не ровнялись. Катаев утверждает, что останься Бунин в России, его бы при жизни почитали как классика, а не сослали в Сибирь или приговорили к расстрелу. Но сам рассказывает как в Одессе к дому Бунина пришла команда расстрельщиков из матросов, рабочих, крестьян и, конечно, революционно настроенного пролетариата. Только особая метка на двери не дала им осуществить свой красный террор.
В этой команде борцов за революцию Катаев увидел свою музу, некую Клавдию Заремба. И вот уже пошел художественный отрывок про какого-то красного журналиста, непримеримого с разрушаемым такими как он миром. Сокрушается над тем, как бедных вчерашних расстрельщиков без суда и следствия, также без суда и следствия резали петлюровцы и прочие. Он видел как его кумира чуть не поставили к стенке и это в его революционном умишке в порядке вещей, а вот революционеров резать уже нехорошо... Клавдия Заремба, ко всему, оказалась главной героиней его так и не написанного романа. Она убивала людей, а он ее хотел воспеть. Кощунственным мне кажетчя ставить Бунина и эту Зарембу в один ряд.
Я так возмущен этим сравнением, хоть я и сам за советскую власть. Но, к примеру, я уважаю честного вояку Буденного или занимавшегося обучением грамоте деревенских детишек Дзержинского. А не уважаю таких как Фрунзе, который занимался агитацией среди русских солдат и офицеров прямо у самого фронта, призывая их не воевать больше за царя и просто свалить с поля боя. Кстати, товарищ Катаев на той войне получил Георгия, но к революционному движению все-равно примкнул. Это делает в моих глазах качественное его отличие от таких как Фрунзе. Но мне, хоть убейте, не понять всей этой толпы хороших людей, поддающейся провокации отдельных демонов или ангелов смерти революции. И еще более непонятно, почему же уже по прошествии многих лет некоторые члены той толпы все еще считают учиненный террор тем, что надо было сделать, принеся в жертву даже таких гениев, как Бунин. Бунина и его семью, чья смерть нужна была для революции, спасло только, что за него похлопотал его друг, угодный революционному движению художник. А случись эта кровавая расправа, такие как Катаев сказали бы что нужно было для революции. Других-то расстреляли и ништяк.
Я так был возмущен, что чуть не бросил читать эту мазню про революционного журналиста-агитатора, уж больно контрастировало это с очень правильными, понимаешь это сегодня с ясностью, определениями Бунина всего этого мракобесия, которыми он делился с Катаевым, а он тут вытащил их из своей памяти, не забыв прибавить, что он не согласен с такой точкой зрения. Но кирпичики складываются и я проникся огромным уважением к Ивану Бунину.
Был возмущен я и хотел уже бросить чтение, но тут помогли воспоминания автора о Владимре Маяковском. Не революционный поэт это, а ПОЭТ, величайший и глубочайший. Люди, называющие его революционным поэтом приблизили его к смерти. Это мнение, тадам, Исаака Бабеля. Я, конечно, читал его рассказики про Беню Крика, но, мягко говоря, не собираюсь читать его сочинения, поносящие христианство. Однако, его Конармию почитать захотелось. Еще Катаев отметился тем, что после посиделок допоздна у него Маяковский пришел домой и застрелился.
Концовка вышла совсем печальная. Похороны Маяковского, прощальное предсмертное письмо революционерки Зарембы, посещение парижской квартиры уже успевшего умереть Бунина и, наконец, вскоре после этого известие о смерти его жены, Веры Николаевны...
Воспоминания под наркозом (на «Святой источник»)
Две предыдущие повести приучили меня к тому, что воспоминания у Катаева выходят с большим количеством известных людей. А тут всего одно воспоминание такое, с Мандельштамом.
Начинается повесть с пояснения, почему «Святой источник», затем, через некоторый слой воспоминаний о своем быте в семье, он оказывается вспоминающим что-то на операционном столе, видимо только-только принявшего дозу наркоза. Потом следуют не очень интересные воспоминания о туристических поездках, например, по Америке, куда, мол, его привело желание отыскать некую ту, которую он якобы единственную только и любил. Ну нашел, ну намекнул что она и ее супруг Костя очень известны. На этот раз даже никаких мыслей на тему кто же это у меня нет.
На протяжении этой повести и еще «Травы забвения» товарищ Катаев рекламирует или напоминает о неком изобретенном им самим «мовизме», суть которого сводится к тому, что писать надо стараться как можно хуже. Мол, самое плохо написанное произведение войдет в историю. Мдя, при таком раскладе большинство пишущих на лл рецензии, включая меня, безусловнейшие мовисты. Но не все так. По сути, в мовизме приветствуются перескоки от картинки к картинке, без всякой связи, например, без хронологической последовательности по времени или месту пребывания, в случае если это некие путевые заметки. Как ни кто это конкретное произведение напоминает просто какие-то выдержки из дневников, каких-то просто записей для памяти.
Поражает меня в убежденных революционерах такой парадокс. За другими странами признается право на религию и даже уважительное к этому отношение имеется, но в своей стране нет не только «секса», но и религии. «Бесовство это ваше православие», а вот, к примеру, ихний католицизм это да...», говорит условный революционер в «наши дни», точнее, во второй половине XX века. Из забавного, разгуливая по США, Катаев рассуждает о том, как освобожденные негры там до сих пор не имеют толком никаких прав, а на дворе стояли шестидесятые. Сегодня, преклонившего бы колено перед потомками рабов Катаева могли бы взять старшим рабом в новую афроамериканскую богатую семью)
На окончание товарищ Катаев приготовил воспоминания на операционном столе, но уже после операции.
А «Святой источник» это, мол, просто название места где-то в Переделкино. Словом, всеми тоннами слабоосмысленного текста последующих «мовистов», многие из которых и не подозревают о том, что их причислили к таковым, мы, оказывается, обязаны Валентину Катаеву. А точнее, его приятелю Юрию Олеше, который дал совет Катаеву, придумай красивую фразу, начни с нее, далее неси любой бред, какой хочешь, но закончи тоже красивой фразой.39996