Советский русский рассказ 20-х годов

Про Бориса Пильняка я узнала от Дмитрия Быкова. Кажется, в программе «Сто лекций». Арестовали Бориса через две недели после «благосклонного» письма от Сталина — на трехлетие сына (будущий актёр Б. Андроникашвили впоследствии станет супругом и отцом единственной дочери Л.Гурченко).

Расстреляли писателя сразу после оглашения приговора. Запомнилось, что уходя из дома он не взял с собой приготовленный женой узелок («Он хотел уйти из дому свободным человеком, а не арестантом»). Жена же (княжна Кира Андроникашвили)
попала в лагеря спустя месяц после его ареста.

В данный сборник входят пять «контрреволюционных» повестей.

«При дверях» (1919) обо всем на свете — о прошлом, зиме, любви, дневниках (честно говоря, слог превосходный, но текст представляет собой «поток сознания», за которым мне было тяжело уследить).

«Иван-да-Марья» (1921), посвящённая А. Пешкову, представляет собой трудный для понимания «поток сознания» с детективно-эротическим уклоном. Самое неясное для меня произведение.

«Мать сыра-земля» (1924) о жизни одного лесничества с его воровством, грязью, убийствами, суевериями и Гражданской войной. Сильнейшее произведение!

«Повесть непогашенной луны» (1926) понравилась мне больше всех своей простотой и какой-то обречённостью. Чтобы написать произведение, намекающее на обстоятельства смерти М. Фрунзе, нужно, безусловно, обладать смелостью, граничащей с безумием.

В произведении «Красное дерево» (1929), после опубликования которого на Б. Пильняка спустили всех собак, ничего крамольного я не нашла. Очень понравилось как в конце автор описал историю возникновения русского фарфора.

Итог: рада, что познакомилась с автором, но читать его другие произведения не буду. Да, красив язык. Да, атмосферно (чем то напоминает Сорокинскую «Метель»). Да, попадаются жемчужины пера, но чтобы их «раздобыть» нужно прорываться через нескончаемый поток авторского сознания и флешбэки. Отсюда и основной минус: после прочтения хочется заглянуть к критикам, чтобы узнать, что же всё-таки хотел сказать автор, да и вообще перечитать «по-простому» сюжетную линию.

Валентин Катаев, Железное кольцо (М.: Современник, 1989).
При всей моей любви к Катаеву я эту книгу раньше не встречал и даже не знал о ее существовании. Наверное, сказался год издания: расцвет Перестройки, когда выходило столько всего нового, немудрено в этих стопках и затеряться. А вот теперь увидел в поселковой библиотеке, взялся читать.
Это собрание рассказов, посмертный отчет за весь творческий путь. (Классик ушел в 1986-ом, сборник составлял сын). Из них я читал только самые последние: наделавший много шума «Уже написан Вертер» (1979), который вообще очень странно, что вышел в советской печати, и прекрасную «Фиалку» (1973). А в сборнике самый первый рассказ датирован еще дореволюционным 1916-ым.
И очень хорошо видно, от рассказа к рассказу, как сперва очень молодой и очень талантливый автор ищет себя, способы выражения и новые формы, а потом, года с 1929-го - смыкаются постепенно челюсти, наползают сверху, снизу и сбоку свинцовые рамки - и исключительно даровитый писатель скребется и бьется в них, пытаясь и генеральной линии угодить, и себя не потерять… (Так ведь еще и отбиралось в Перестройку, наверное, самое пристойное из опубликованного в 30-50-е годы).
А потом, с Оттепели, начинается новый взлет – насколько он был возможен при стеклянном советском небе – с уморительного «Дорогой, милый дедушка» (1965).
Словом, если достанете книгу – рекомендую: увидите эволюцию страны через эволюцию бесконечно талантливого автора, который в иную эпоху смог бы, наверное… А, впрочем, кто может это знать, кто бы и кем стал в иной стране и в иную эпоху… Может, наоборот: дикое давление извне дало возможность в итоге преобразовать изначальный графит в изумительные адаманты последних рассказов…
69-я страница в сборнике приходится на рассказ «Опыт Кранца», датированный 1919-ым годом. 22-летний Катаев рисует картину доживающей свои последние дни буржуазной Одессы:
«…Он пошел к столу и стал смотреть. Карты быстро и легко перелетали на зелени, ложились на сукно и собирались в хрустящие веера в руках игроков. Щеточки, мелки, пепельницы, белые цифры, недопитые стаканы смешивались с кучками бумажных денег. Из пепельниц к потолку поднимались крутящиеся, тугие и белые нитки. Сквозь табачный дым огни лампочек горели матово и четко, а лица и фигуры казались нарисованными густой мутной пастелью. Внизу, в ресторане, играл струнный оркестр, и от его фальшивых, страстно надорванных звуков Зосину все казалось, как в кинематографической картине: красивым, нетелесным и обещающим. Слова и фразы, произносимые разными голосами, отмечались у него в сознании, как будто бы он их не слышал в действительности, а читал в книге. «Пятьсот сорок... Забирайте. Дама просит. Король веселится. Да, держись, ты лопнул!»

Эту короткую повесть, прочитав, уже не забудешь- настолько мрачное и гнетущее впечатление она производит. Просто физически нехорошо становится, пока читаешь. Язык самобытный, очень образный. Событий немного, все по существу: приезд командарма (прототип- Фрунзе), подготовка к операции на желудке, смерть. Все происходит очень быстро. Серый, безмолвный, как будто мертвый город, лишь фабричные гудки сливаются в " городской вой"... Жиденький водянистый свет, похожий на сукровицу... Зелёная муть дня... Короткая встреча со старым, ещё по подполью, другом... Дикая ночная езда на автомобиле- чтобы расслабиться, успокоиться- "фонари налетали и стремглав неслись назад", "овцами бросались врассыпную избы"... Город как будто вымер, только луна спешит, торопится куда-то... Где бы он ни был, везде его окружают безмолвные часовые- стоят навытяжку, как неживые... Командарма вызывают в "дом номер один", операция- фактически приказ, стране он нужен здоровый. Но ощущение: смерть- рядом, совсем близко.
Утро операции: старый с заросшим волосами лицом профессор- пожелтевшие обои, самовар; молодой щеголеватый, тоже профессор- дорогие портьеры, кофе в чашечках. И вот- операция: желудок с зажившей давно язвой-рубцом, не требующей операции, остановка сердца от передозировки хлороформа, смерть. Как просто!..
И самый живой персонаж- маленькая девочка, которая, стоя на подоконнике, пытается "задуть" луну.

Небольшая повесть, в процессе чтения которой во мне играли любопытство, непонимание, растерянность. Я вместе с главным героем не понимала, что происходит. Может это от того, что в таком маленьком произведении описано такое количество событий, что к концу чтения мы сидим и спрашиваем себя: "Что сейчас было?"
Главный герой стал жертвой бюрократии и пошло-поехало, что называется. Бюрократизм и обывательщина, скорее, выступают в роли угнетателей человеческой личности. Ранее существовавший покой в жизни Короткова внезапно нарушается, и герой начинает все происходящее воспринимать как наркотический бред. Путаница в героях, в событиях указывает на некую неопределенность в сюжете. Как итог: бюрократическая машина разрушает людей, и не все справляются с ее нападками. Сегодня мы тоже испытываем на себе ее действие. Возможно, какой-то подобный смысл автор вложил в повесть в немного сатирической форме.

Я читал только "Повесть", ниже о ней.

Произведение очень короткое - на две поездки в метро, скажем так. Посвящена она обстоятельствам смерти Фрунзе, после публикации у Пильняка начались проблемы, впоследствии он был репрессирован и расстрелян. Меня зацепили две вещи. Во-первых, невольно повесть у меня рифмовалась с Булгаковым, который тоже описывал молодую советскую власть в её становлении. И, как и Пильняк, выводил город как самостоятельную силу - то ли стихию, то ли персонаж. Во-вторых язык Пильняка - нарочито угловатый, громоздящийся, силящийся передать лязг и неумолимость городской жизни, машин, и людей, машинам подобных. Не всегда это красиво и увлекательно, но - самобытно. Прочесть стоит, не пожалеете.

Всем человекам известно: бумажка-это сила. Больше того, чем мы отличаемся от, простите, букашек? Правильно, у нас есть подтверждающая на это жизнеутверждающее отличие бумажка. Кстати вспоминается и народный фольклор про то, что кто « с бумажкой- человек»! Вот и заведующий советской канцелярией в 1922 году удивляется, что люди не признают силу бумаги, а если признают, то даже насмехаются и не исполняют написанное. Как тут проводить «реконструкцию граждан на новых началах»? Для начала нужен ПЛАН…
-бумага есть материя тонкая, иными словами, материя высшая
-Во-вторых, бумага есть материя, легко поддающаяся учету
-В-третьих, бумага как материя уже ценна для Советской России, каковая ощущает острый материальный кризис

• все устные объяснения межу начальниками и подчиненными упраздняются, и все сношения между ними происходят в форме письменных рапортов, каковые хранятся в особых регистраторах

Почему такое название? Может быть, смысл в том, что человеческую жизнь (судьбу, память о ней, придумайте свое) нельзя погасить? Да нет, можно. Сейчас мне пришла мысль о том, что, возможно, идея такова: чтобы ни случалось, какие бы беды, трагедии вас не преследовали, луна-то будет всегда и вопреки всему, луна непогасима (а может, не луна, а СССР?). Остановлюсь на этой версии, но почему автор выбрал именно луну?.. Интернет в помощь: "Подлинное же название — "Повесть непогашенной луны" — существенно меняет угол зрения: повествование ведется как бы от имени луны — со стороны мы наблюдаем за всем тем, что происходит на земле. Перед нами, таким образом, не локальное место действия (хотя бы и огромное государство), а, по сути, весь земной шар, вся история человечества в конкретный период ее развития. Этот вариант названия подразумевает нахождение автора-повествователя вне "города" — технической цивилизации. Из этой физической точки зрения виднее судьбы человечества, конфликт цивилизации с ее механистичностью, губительным воздействием на человека и — природожизни. Действие, конфликт, таким образом, приобретают глобальный, космический характер. Повествование в конечном итоге театрализуется, остраняется, приобретает характер объективного свидетельства, некоей летописи, описывающей историю человечества. "Сторонность" физической точки зрения позволяет убедительнее раскрыть суть конфликта и изнутри, и в то же время увидеть его со стороны," - что ж, так куда понятнее и интереснее.
Насчет языка, чем-то смахивает на Толстого, на первый взгляд: длинными предложениями и множеством однородных членов. Ещё автор большой любитель играть словами (чуть-чуть) и использовать лексические повторы. В целом, красиво и обстановку передает - тоскливую, печальную, неизбежную, депрессивную, безысходную, хоть вой, а в момент общения с теми двумя сослуживцами вдруг очень теплую.
Прототип Гаврилова - Фрунзе: история, кажется, очень интересная. Фрунзе умер после операции, и народ высказывал множество версий на тему истинных причин этой смерти. Эта книга - одна из версий. Вообще, на протяжении всего повествования у меня было ощущение, что смерть его будет подстроена, но вероятно это лишь пустые догадки, навеянные такой атмосферой.
Тягуче, тоскливо - тяжело, в общем, я такое не слишком люблю (может, мне не хватает терпения и жизненного опыта оценить красоту таких вещей?).