Окаянные дни

Иван Алексеевич Бунин, первый русский нобелиант, герой не моего романа. В русской литературе, так уж вышло, эта дихотомия ("выбирай поскорей, не задерживай честных и добрых людей") всюду: кто твой Пушкин или Лермонтов, Толстой или Достоевский, Есенин или Маяковский, Ахматова или Цветаева, Мандельштам или Пастернак? И не то, чтобы примкнувшие к одной группе враждовали с членами другой, в глубине души участники самых яростных литературных баталий понимают, как адски нас, читающих, мало, но некоторый элемент непримиримости таки присутствует. Мое сердце в противостоянии двух великих эмигрантов и самых поэтичных прозаиков отдано так и не получившему Нобеля, Набокову.

Я и похвастать не могу, что многое у Бунина читала. "Темные аллеи" в юности, из которых запомнилось только "Легкое дыхание" да фрагменты "Окаянных дней" в перестроечных журнальных публикациях. С тех времен помню ощущение ужаса, безнадежности, боли, обиды, к которым не планировала возвращаться. И не вернулась бы, когда бы Вимбо не сделало аудиоверсии книги к юбилею писателя (155 лет дата не то, чтобы круглая, но все же) в исполнении Максима Суханова. Когда тебе. вот так. на блюдечке с голубой каемочкой преподносят культовую вещь, как отказаться? Даже если уместнее всего она смотрелась бы в меню трактира "Отвращение".

"Окаянные дни" - это не беллетризованные дневники, которые Бунин вел с 1918 по 1920 годы. В небольшую книгу вошли не все записи того периода, часть из них, говорит писатель: "я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их". Однако имеющегося более, чем достаточно, чтобы составить представление об ужасе, который обрушивается на обывателя, когда выходит из берегов река народного терпения. О злой пене, что тотчас поднимается на поверхность. О временах, когда вольготно чувствуют себя мерзавцы всех сортов, всюду теснящие законопослушных граждан. О том, как переворачивается с ног на голову все, что от веку казалось надежным, и земля уходит из под ног. О холоде, голоде и бесприютных скитаниях.

Бесспорное достоинство этих записей для меня в том, что крушение жизни и крушение культуры воспринимаются как равноценные трагедии. По сути, что такое культура? Всего лишь хрупкая надстройка на колоссальном фундаменте жизни, носителей ее мало, созидателей - исчезающе мало, а народные массы с ней если и соприкасаются, то в формате лубочных картинок (кинематографа, как вариант). Но вот рухнула она и словно стержень из бытия вынули, все рассыпается на части, а кругом лишь власть Хама. От человека, оказавшегося в эпицентре землетрясения, странно было бы ожидать попытки осмыслить, обстоятельства что привели к движению тектонических пластов. Ему плохо, страшно, больно, он спасается и ни о чем другом думать не способен. А все же полное отсутствие рефлексии, хотя бы в формате "за что нам это?" в записках человека мыслящего, странно.

Просто разверзлась вдруг земная твердь и выбросила из себя полчища скорпионов с тараканами. И все. А я, такой, в белом пальто. Домбровский, к культуре не меньше отношения имевший, а пострадавший за нее куда больше Бунина, говорит о них: "...скорбью великая, умудренная сволочь земли" Чувствуете разницу? Может "Окаянные дни" и бьют так кувалдой оттого, что они на одной концентрированной эмоции, которая даже не "пропала Россия", а "прахом пошла МОЯ жизнь" - что близко всякому и лютым эгоистам удается лучше других выразить. Чувствую, сейчас в меня полетят тапки, но знакомым с бунинской биографией особых подтверждений не нужно.

Резюмируя: мощная штука; страшно, но коротко; некомфортно но иметь в читательском активе стоит.

Непросто, очень непросто писать рецензию на эту книгу…

Во-первых, это не литературное произведение, а исторический источник, причем исторический источник самого наисубъективнейшего толка – дневник. А точнее выдержки из дневниковых записей Бунина с 1917 по 1920 год, которые охватывают события Октябрьской революции и первые послереволюционные годы. Книга полна горечи и возмущения писателя тем, что происходит в его родной стране. Бунин крайне болезненно реагирует на каждый новый катаклизм, загоняющий очередной гвоздь в крышку гроба, привычного ему мира. Автор пристрастен, да и кто бы смог сохранить объективность на его месте, на гребне разлома истории. Но по своему писатель честен, он не скрывает своего презрения по поводу приспособленцев, которые пытаются усидеть на двух стульях нахваливая и поругивая большевистскую власть. Он отчаянно надеется на избавление извне, пусть это даже будут немцы, которые дойдут до Москвы и освободят ее от революционеров. Он боится. Боится за свою жизнь, за завтрашний день, при этом отчетливо сознавая, что ему очень повезло иметь минимальные средства к пропитанию и вовремя уехать из поместья, где его могли сжечь вместе с поместьем, вкусившие революционной безнаказанности крестьяне.

Бунин пытается запечатлеть всю дикость и психоделичность происходящего, осмыслить, объяснить. И не может найти утешения даже в холодной логике. Все его маленькие заметки о случайно услышанных разговорах, событиях, увиденных на улице, сведениях, почерпнутых из слухов и писем – все они чрезвычайно важны. Отсутствие стабильности, пучина домыслов и слухов, помноженная на жестокость и азарт, прикрывающихся безнаказанностью или красивыми лозунгами подлецов – вот они спутники смутного времени. Когда боишься выйти за хлебом, чтобы накормить семью. Да и хлеба-то в магазинах нет, потому что крестьяне перестали ездить в город из-за бандитов, нападающих на каждой дороге. Когда немцы, еще вчера бывшие врагами, внезапно, самые долгожданные гости в каждом доме. Когда мирные до поры до времени люди внезапно превращаются в убийц и чудовищ, а любое миролюбивое слово может превратить тебя в контрреволюционера. Когда засыпаешь и просыпаешься под перестук выстрелов за окном. И неизвестно, когда это закончится и закончится ли. Мучительно и невыносимо.

Во-вторых, мне трудно говорить про эту книгу, потому что Бунин при всей своей подкупающей искренности предстает не самым прекрасным и вдохновляющим человеком. Можно тысячу раз, как мантру повторить про себя, что «надо разделять писателя и человека». Но воплотить это в реальности чрезвычайно трудно, если не невозможно. Я честно пыталась абстрагироваться, но у меня все равно сформировалось впечатление об авторе, как о завистливом, высокомерном снобе, который позволяет себе жестко критиковать и заслуженных предшественников, и современных коллег. А вот доброго слова от него ни о ком не дождешься. Ни о Чехове, ни о Мопассане. Позиция «Я стою в белом плаще, весь красивый такой», конечно, чрезвычайно удобна. Но от классика мировой литературы ждешь все-таки большей солидарности и человечности по отношению к собратьям по перу.

Правда, по большей части ядовитые филлипики в адрес литераторов Бунин высказывает в первой части книги, до революции. Когда он живет в своем поместье и проводит время за написанием рассказов и выездами на природу. Потом, сами понимаете, не до этого. Но все равно даже во второй части что-то такое осуждательное всегда проскакивает. И я вроде умом понимаю, что Бунин – дитя своего времени и, вероятно, он не виноват в своем пренебрежительном отношении к крестьянам, например, что с них взять, недалекий народ, ощипали павлинов и радуются живодеры ни в специфическом восприятии литературы с позиций в меру избалованного дворянина. Умом я все это понимаю, но… все равно кошки на душе скребут. И желание знакомиться с творчеством первого русского Нобелевского лауреата невольно вянет.

ИТОГО: Воспоминания русского классика об Октябрьской революции и смутных годах, последовавших за ней. Очень специфическое чтение, которое скорее будет интересно исключительно историкам, интересующимся историей того периода и поклонникам творчества Ивана Алексеевича Бунина.

Вот живешь ты такой дворянин, пишешь рассказики, путешествуешь с женой по разным странам, тебе уже под пятьдесят, начинаешь думать о покое где-нибудь у моря, жизнь стабильна и прекрасна... и тут хлобысь! Государства, в котором ты прожил всю жизнь, больше нет, на его месте начинает вырастать что-то новое и незнакомое, к власти приходит какая-то голытьба, на улицах городов льется кровь, водка и блевотина, вокруг хаос и неразбериха, ничего непонятно, и единственная твоя надежда - что кто-то наведет порядок, по Бунину - добрый дядя со стороны, француз там или немец, вон же виднеется вдали французский миноносец на рейде, да и молва идет, что немцы уже где-то рядом.

Это дневниковые заметки времен Гражданской войны, в которой Бунин занял сторону умирающего, а не зарождающегося мирового порядка, и на страницах дневника выплескивал свои эмоции, которые, надо сказать, с высоты дня сегодняшнего выглядят очень знакомо. Если ознакомиться с дальнейшей биографией Бунина, все тоже стабильно (в частности, вот, например, запись в его дневнике от 22 июня 1941 года:

Сто лет прошло, а мы все там же...

Жил себе и не тужил труженик интеллектуального труда литератор Иван Бунин. Никого не трогал и никому не мешал. Прогуливаясь под ручку с женой, созерцал себе спокойно рассветы-закаты и окружающую природу, записывал понемногу свои впечатления в рассказики. Хорошо получалось, дело спорилось. Подпортила настроение Первая Мировая война - экая досада с этой войной вышла, но это еще что. В 1917 году случилась революция... И весь привычный мир Ивана Бунина рухнул.

Это же с ума можно сойти - теперь каждый босяк мог нагло у барина папироску стрельнуть, как у равного себе, да еще и нахамить при этом. Страшно и горько стало литератору. Страшно от того, что мир, не тормозя на ухабах, катился в тартарары, а горько от того, что не вернуть уж прежнего - не мира даже, а себя прежнего - уверенного и спокойного господина без особых хлопот и забот. Начал он свои страх и горечь старательно аккумулировать в себе, а чтобы не разорвало его изнутри - периодически выплескивал излишки на страницы своего дневника - в будущем книги "Окаянные дни".

Избыток "желчи" у Бунина породил ненависть ко всему окружающему миру, но больше всего негатива достается большевикам, самым виноватым по мнению писателя. Казалось бы, не устраивает что-то - иди и меняй это что-то, что толку ныть. Но так как Бунин от природы, видимо, большой храбростью не отличался - не удосужился он взять в руки винтовку и отправиться на защиту своих идеалов - то хватало его лишь на старательный сбор слухов и чтение газетных передовиц.

Слухи, слухи, слухи - это единственная пища для ума автора дневника. Лично видя на самом деле не так уж и много, но пропуская через себя огромные потоки откровенной лжи, Бунин самозабвенно занимался самоистязанием и деформированием своей психики, выкладывая впоследствии на страницах дневника свою душевную травму во всей "красе". В умопомрачительной своей ненависти он доходит до абсурда, ощущая врага буквально в каждом человеке, поддерживающем перемены в стране. Состоянием близким к помешательству только, пожалуй, и можно объяснить приветствие захватнических планов интервентов, которым писатель отдает право на наведение порядка внутри России и которых ждет с большим нетерпением все годы Гражданской войны.

Является ли эта книга презентацией адекватного представления современника о времени революции в России? Пожалуй, нет, зато дневник рассказывает много об эмоциях Ивана Бунина. Собственно, даже об одной конкретной эмоции - чудовищной озлобленности на всех и вся. А лучше всего охарактеризовал "Окаянные дни", как это ни странно, сам автор:

Бессюжетные, бессвязные заметки. Осколки цветных стекол, которые могут показать полноценный рисунок только с изрядного расстояния и высветленные солнцем истины. А пока что они не подходят ни формой, ни цветом, острые - порежешься. Случайная нарезка для документального кино, кадры еще не связываются в рассказ, история еще не роман, не драма и не комедия с трикстером, не идеологический плакат и не пронзительная поэма... В хаосе беженства узкий луч фонарика выхватывает мертвенные лица. Безымянная гимназистка. Голубоглазая девушка-кухарка. Бабка Махоточка. Французский посол. Буян-Маяковский. Мужик-князь и мужик-хам. Солдат-дезертир. Еврей-кучер. Сосед-помещик...

Ни точной последовательности, ни анализа. Проклятое время, когда всё, кувыркаясь, летит к черту. Счастливое время, когда все еще может быть. Горячее, бесформенное время, обжигающее варево "здесь и сейчас", из которого, кажется, можно вылепить что угодно, если не побояться обжечь руки: восстановить монархию, дать конституцию, парламент, думу, народное собрание, диктатуру. Кто же лидер? Кто подберет страну? Белые? Красные? Немцы идут? Колчак идет? "Мы взяли... мы оставили... без перемен". Базарные слухи... кабинетные слухи... слухи от интеллигенции, от знакомых "сверху" и от случайных встречных мужиков с бабами... газетные слухи, идеологическая намеренная ложь, желаемое, выданное за действительное, и случайные запоздалые пророчества, обгоняемые в дороге всадниками Апокалипсиса...

Всех обругал и остался "в белом пальто". Эрудиция - сомнительный капитал во время революции. Вблизи невозможно разобрать, что станет определяющим, а что - забудется через день. Какое имя прогремит, а какое сплюнется. Нежелание уподобляться, негибкость - не те качества, которые способствуют выживанию. Вчерашние друзья меняются. И твоя вина - память. Хорошая память делается проблемой. Так обидно, что вчерашние единомышленники, такие твердые в убеждениях, такие ироничные, сегодня хвалят то, что поносили днях, кланяются тем, кому намедни не подали бы руки. Счастливая наука забывания, несчастен, кто в ней неуспешен...

Бездействие и безответственность, страшная аполитичность и непонимание века. Контрастом к сумятице переворота - безразличные пейзажи, безразличные закаты солнца, переспелые, никому не нужные хлеба, перезрелые, никому не нужные Венера с Юпитером над аллеей... Лоскут потустороннего мира - церковный хор... Так хочется найти кусок прочного, спастись красотой, которая никого спасти не способна, сама растоптанная и обесчещенная. Как и страну, ее некому подобрать... "Литературный подход к жизни просто отравил нас". А что вы хотите: поколениями выращенное бессилие интеллигентности и философствование мгновенно изменить на прагматизм и действенность?.. Культурный слой тонок и залегает на пластах крепостного чернозема, но в чем вина поэта? Разве что в романтизации самого низкого?.. Погромщиков назвать гуннами, скифами, демократией - лень и тунеядство...

Что, дворянчик, не хочешь делиться с угнетенными и обделенными?.. С чем нам, высредненному сословию, потомкам "гуннов и скифов", сравнить, что мог чувствовать интеллигент в то время? Аристократизм так тщательно нивелирован за 70 лет прокрустового режима... Мы одинаковы, а возвышение имущественное совсем не значит (пока что? навсегда?) возвышения культурного. ...Я представляю, как к власти приходят бомжи, не те мифические бродячие философы с двумя высшими, а из наиболее одичавших особей, откинутых на тысячи лет цивилизации - и вот они правят в вашей квартире. А вы пытаетесь рефлексировать: "ну, они же тоже люди", "они были лишены многого", "но почему не помыться, если сейчас у вас есть ванна?", "нет! это моя чешская вазочка, а не ночной горшок!", "а вам и не нужен горшок"... К сожалению, и такое сравнение не дает возможности стать хоть на время Буниным, "дворянином с многовековой родословной, любившим вспоминать, что делали его предки в XVIII, а что - в XVII столетии", и бросаться между поместьем и Москвой, Одессой и дальней эмиграцией, и захлебываться высокохудожественным сарказмом над неграмотными заголовками случайных редакторов, и ловить отблески закатного солнца на штыках "новых людей". Ты на вершине высокого фундамента твоих предков. Они подняли тебя ближе к небесному. Отказаться, спрыгнуть к ничегоневедению, беспамятству, историческому сиротству?.. Соскакивают... Не все... Остаются немобильные, негибкие, саркастические, устаревшие...

Желчь и сарказм. Исключительно желчь и сарказм. Болеутоляющие средства спасения, когда пронизывает острая физическая боль от всеобщего "распада слов". Слово болеет, так как печатными правителями его стали не те, кто шлифовал самоцветы, а грузчики словесных булыжников. А ты ведь и так влюблен в литературу, как в женщину, и любой, кто смеет приблизиться к ней, кажется наглым соперником, недостойным, неискренним, безжизненным, не таким, не таким! Только ты любишь правильно! Только ты надеешься на любовь литературы в ответ. Желчь влюбленного ревнивца постигнет всех, заслуженно или незаслуженно (и Брюсова, и Белого, и Маяковского, и Гиппиус, тем более охальника Маяковского...). Неприятие нового века - неприятие нового слова, новых литераторов, новых форм стиха, его агрессии, страсти, лозунговости. (А каждый век разговаривает на собственном художественном наречии...)

Кому может быть это интересно? Прошедшее неактуально. Неактуальность дневниковых заметок завораживает. И я невольно поддаюсь надеждам давно утраченного, ловлю себя на мысли, что прошу кого-то "ну пожалуйста, пусть они выживут...", прекрасно зная, чем закончилась и одна, и даже вторая империя. Что может пользоваться меньшим спросом, чем устаревшие газетные заголовки? Только давно отлетевшие облака и палые травы. "Летняя трава это следы мечтаний былых героев" - писал Басё. У нас есть тома разнополярных учебников, "объективные" энциклопедии, поминутная хроника и художественные переосмысления. Эмоция, реплика, эхо живого голоса - записи Бунина. Засохший между страниц лист потерял цвет, но это ТОТ САМЫЙ лист, летняя трава... следы мечтаний... хрупкое несуществующее... утраченное "а могло бы"... Какова его ценность?.. Нет. Утраченное ничего не стоит.

Па-беларуску...

Летняя трава...

Бессюжэтныя, бяззвязныя нататкі. Аскепкі каляровых шкельцаў, якія могуць паказаць паўнавартасны малюнак толькі з ладнай адлегласці і высвечаныя сонцам ісціны. А пакуль што яны непасоўныя ні формай, ні колерам, вострыя - ажно парэзацца. Выпадковая нарэзка для дакументальнага кіно, кадры яшчэ не звязваюцца ў аповед, гісторыя яшчэ не раман, не драма і не махлярская камедыя, не ідэалагічны плакат і не пранізлівая паэма... У цемры ўцёкаў вузкі прамень ліхтарыка выхоплівае мяртвяныя твары. Безназоўная гімназістка. Блакітнавокая дзяўчына-кухарка. Бабка Махотачка. Французскі пасол. Буян-Маякоўскі. Мужык-князь і мужык-хам. Салдат-дэзерцір. Габрэй-фурман. Сусед - залазаможны памешчык...

Ні дакладнай паслядоўнасці, ні аналізу. Пракляты час, калі ўсё, куляючыся, ляціць да д'ябла. Шчаслівы час, калі ўсё яшчэ можа быць. Гарачы, бясформавы час, апякальнае варыва "тут і цяпер", з якога, падаецца, можна вылепіць што заўгодна, калі не пабаяцца апячы рукі: аднавіць манархію, даць канстытуцыю, парламент, думу, народны сход, дыктатуру. Хто ж лідар? Хто падбярэ краіну? Белыя? Чырвоныя? Немцы ідуць? Калчак ідзе? Базарныя чуткі... кабінетныя чуткі... чуткі ад інтэлігенцыі, ад знаёмцаў "зверху" і ад выпадковых стрэчных мужыкоў з бабамі... газетныя чуткі, ідэалагічная наўмысная хлусня, спадзеўнае, выдадзенае за рэальнае, і выпадковыя запозненыя прароцтвы, абагнаныя ў дарозе вершнікамі Апакаліпсісу...

Усіх аблаяў і застаўся "ў белым паліто". Эрудыцыя - сумнеўны капітал у час рэвалюцыі. Зблізку не разабраць, што стане вызначальным, а што - забудзецца праз дзень. Якое імя прагрыміць, а якое сплюнецца. Нежаданне прыпадабняцца, нягнуткасць - не тыя якасці, што спрыяюць выжыванню. Учорашнія сябры мяняюцца. І твая віна - памяць. Добрая памяць робіцца праблемай. Так крыўдна, што ўчорашнія адзінадумцы, такія цвёрдыя ў перакананнях, такія іранічныя, сёння хваляць тое, што ганілі надоечы, кланяюцца тым, каму нядаўна не падалі б рукі. Шчаслівая навука забывання, няшчасны, хто ў ёй непаспяховы...

Бяздзейснасць і безадказнасць, страшная апалітычнасць і неразуменне веку. Кантрастам да сумятні перавароту - абыякавыя пейзажы, абыякавы захад, пераспелае, нікому не патрэбнае збожжа, пераспелыя, нікому не патрэбныя Венера з Юпітэрам над прысадамі... Лапік тагасвету - царкоўны хор... Так хочацца знайсці кавалак трывалага, уратавацца красой, якая нікога ўратаваць не здольная, растаптаная і знікчэмненая. Як і краіну, яе няма каму падабраць... "Литературный подход к жизни просто отравил нас". А што вы хочаце: пакаленнямі гадаваную бяссілую інтэлігентнасць і філасафаванне ўадначассе змяніць на прагматызм і дзейснасць?.. Культурны пласт тонкі і залягае на пластах прыгоннага чарназёму, але ў чым віна паэта? Хіба ў рамантызацыі самага нізкага?.. Пагромшыкаў называюць гунамі, скіфамі, дэмакратыяй - ляноту і дармаедства...

Што, дваранчык, не хочаш дзяліцца з прыгнечанымі і абдзіранымі?.. З чым нам, усярэдненаму саслоўю, нашчадкам "гунаў і скіфаў", параўнаць, што мог адчуваць інтэлігент у той час? Арыстакратызм так старанна нівеляваны за 70 гадоў пракруставага рэжыму… Мы такія аднолькавыя, а ўзвышэнне маёмаснае зусім не значыць (пакуль што? назаўсёды?) узвышэння культурнага. ...Я ўяўляла, як да ўлады прыходзяць бамжы, не тыя міфічныя вандроўныя філосафы з дзвюма вышэйшымі, а з найбольш здзічэлых асобінаў, адкінулых на тысячы гадоў цывілізацыі - і вось яны кіруюць у вашай кватэры. А вы спрабуеце рэфлексаваць, "ну, яны ж таксама людзі", "яны былі пазбаўленыя многага", "але чаму не памыцца, калі цяпер у вас ёсць ванна?", "не! гэта мая чэшская вазачка, а не начны гаршчок!"... На жаль, і такое параўнанне не дае магчымасці стаць хоць на час Буніным, і кідацца між маёнткам і Масквой, Адэсай і дальняй эміграцыяй, і захлынацца высокамастацкім сарказмам над непісьменнымі загалоўкамі выпадковых рэдактараў, і лавіць водбліскі заходняга сонца на штыках "новых людзей". Ты наверсе высокага падмурку тваіх продкаў. Яны паднялі цябе бліжэй да нябёснага. Адмовіцца, саскочыць да нічоганяведання, бяспамяцтва, гістарычнага сіроцтва?.. Саскоквалі... Не ўсе... Засталіся немабільныя, нягнуткія, саркастычныя, састарэлыя...

Жоўць і сарказм. Выключна жоўць і сарказм. Болеспатольныя сродкі ўратавання, калі працінае востры фізічны боль ад усеагульнага "распаду словаў". Слова хварэе, бо друкаванымі валадарамі яго сталі не тыя, хто шліфаваў самацветы, а грузчыкі слоўных булыжнікаў. А ты ж і так закаханы ў літаратуру, як у жанчыну, і любы, хто смее наблізіцца да яе, падаецца нахабным супернікам, нявартым, няшчырым, безжыццёвым, не такім, не такім! Толькі ты любіш правільна! Толькі ты спадзяешся на каханне літаратуры ў адказ. Жоўць закаханага раўніўца спасцігне ўсіх, заслужана ці незаслужана (і Брусава, і Белага, і Маякаўскага, і Гіпіус, тым больш ахайніка Маякоўскага...). Непрыманне новага веку - непрыманне новага слова, новых літаратараў, новых формаў верша, яго агрэсіі, запалу, лозунгавасці. (А кожны век размаўляе на ўласнай мастацкай мове...)

Каму можа быць гэта цікава? Прамінулае неактуальнае. Неактуальнасць дзённікавых нататак зачароўвае. І я міжволі паддаюся надзеям даўно страчанага, лаўлю сябе на думцы, што прашу кагосьці "ну калі ласка, няхай яны выжывуць...", цудоўна ведаючы, чым закончылася і адна, і нават другая імперыя. Што можа карыстацца меншым попытам за састарэлыя газетныя загалоўкі? Толькі даўно адляцелыя аблокі ды апалыя травы. "Летняя трава гэта ёсць сляды мараў былых герояў" - пісаў Басё. Мы маем тамы рознапалярных падручнікаў, "аб'ектыўныя" энцыклапедыі, пахвілінную хроніку і мастацкія пераасэнсаванні. Эмоцыя, рэпліка, рэха жывога голасу - запісы Буніна. Засохлы між старонак ліст страціў колер, але гэта ТОЙ САМЫ ліст, летняя трава... сляды мараў... крохкае няіснае... страчанае "а магло б"... Якая яго каштоўнасць?.. Не. Страчанае нічога не каштуе.

Бунин описывает 1918 год - короткие отрывочные заметки журналистского стиля, ежедневные дневниковые записи, сводки новостей. Читаешь и понимаешь весь ужас восточного проклятия "Чтоб вам жить в эпоху перемен!" Читается книга в начале очень легко, а потом все медленнее и медленнее. С каждой страницей становится все тяжелее и тяжелее пропускать через себя всю боль и безумие этих "окаянных дней" - их просто слишком много.

Приехал Д. – бежал из Симферополя. Там, говорит, «неописуемый ужас», солдаты и рабочие «ходят прямо по колено в крови». Какого-то старика полковника живьем зажарили в паровозной топке.

Где-то на просторах интернета прочитала отзыв о книге "после этого произведения я перестал уважать Бунина". До сих пор пребываю в шоке от подобного заявления! Бунин пишет о крушении своего мира, мира, в который он верил и считал единственно правильным. Он делает это абсолютно искренне, здесь видно кровоточащее сердце писателя, осколки его надежд. Да, он позволяет себе местами "излишнюю" желчность и прямолинейность. Да, он называет Блока недалеким человеком и глупцом, переметнувшимся к более сильной стороне, забыв свои старые слова и убеждения. Но он имеет на это право! Это ж, ей-богу, не учебник истории, а дневник...

7 / 10

Собственного, одного названия книги достаточно, чтобы понять, как и что чувствовал писатель, переживая в России революционные дни. Дневниковые записи полны неприкрытой ненависти и презрения к новой власти, новой жизни. Бунин и так никогда не отличался тактичностью к другим людям, а уж в «Окаянных днях»…. Он создаёт безобразные образы новых людей, он выносит новому строю необсуждаемый приговор: быдло. Нет, с ним совсем не хочется спорить, наоборот, ему веришь.
Правда, в небольшом этюде «Гегель, фрак, метель» ненависть сменяется бессильной злобой: сучит кулачками, ножками топает, но сам уже признаёт, что «Царствие Ленина навечно».
Литературные достоинства писателя бесспорны, кроме того, книга интересна с исторической точки зрения. Что понравилось лично мне, так это разбросанные по дневнику замечания о коллегах по цеху. Бунин и тут отличился. Понятно, когда он, русский барин, злословит в адрес красноармейцев, матросов и большевиков. Но тут достаётся и знакомым писателям и поэтам. Все у него идиоты бесталанные. Себе он в гениальности не отказывает.
Ну и самая главная ценность книги в её подлинности, дневниковости. Это очень личная книга, это крики стон писателя. Страшно, грязно, больно, но это взгляд на эпоху изнутри самой эпохи.

Как можно оценить это произведение? Сложно даже называть это произведением, книгой - дневниковые записи, сделанные автором в период высочайшего напряжения душевных сил, трагического переломного момента.
Если выражать отношение к "Дням" как к художественной литературе - оценка скорее негативная из-за рваного текста, таких же разорванных в клочья мыслей, и, что уж скрывать, малосимпатичного мне главного героя. Но это жизнь реального человека, замечательного писателя, чьими "Темными аллеями" я зачитывалась с юношеского возраста. Читаю "Окаянные дни" и с трудом верю, что это мысли того же Бунина, которого, как мне казалось, я знаю по его творчеству.
Любовь слепа. Этот банальный речевой оборот справедлив, как и большинство других штампов. Бунин любил Россию – страну, в которой он родился, рос, писал свои произведения. Но любовь Ивана Алексеевича была слепа, а тяжелое и страшное прозрение наступило в годы революции. И вот прозревший писатель уже видит вокруг себя одни темные стороны жизни, предательство, ненависть; его окружают не человеческие лица, а рожи, «рабочай народ»:

История любви Бунина и России заканчивается очередной банальностью – разводом, бегством от реальности, открывшейся его глазам после «конфетно-букетного периода». И вот мы уже видим разочарованного бывшего влюбленного, который в каждой мелочи ищет и находит оправдание своему разочарованию.

Он жаждет справедливости и мщения бывшей возлюбленной, с таким коварством обманувшей его надежды:

Эти дневники - квинтэссенция ненависти, разочарования, сожалений о минувшем. Да, Бунин и многие другие люди потеряли, казалось бы, все с приходом "красных дьяволов", но насколько сильно нужно ненавидеть существующий режим, чтобы желать прихода вражеских армий?! Даже на фоне личных потерь, страха перед режимом и ненависти к окружающим, как можно желать себе и своим соотечественникам оккупации?
Каждая страница пронизана ненавистью и жаждой мести, пылкой и страстной, разочарованием, и, в то же время, невыносимым снобизмом и чванством по отношению к другим людям.

Конечно, я никогда в полной мере не пойму и не представлю тех чувств, эмоций, мыслей людей, живших в то страшное время. Но... пытаюсь, все-таки пытаюсь представить себя сегодняшнюю там, в дне вчерашнем, и все равно не могу принять бунинские откровения. В родной стране революция, переворот, смута, и что же? Я буду горячими аплодисментами встречать перспективу вторжения и оккупации иностранной армии? Как можно быть настолько недальновидным, так и хочется назвать Бунина не патриотом своей страны, а патриотом своей очень малой родины - имения, он оплакивает не крах всего вокруг, а разрушение своего уклада, потерю имущества, работы, ощущения собственной значимости. Все это, конечно, запредельно больно и страшно, но как же чувства иного, более высокого рода? Вместо этого стенания по поводу окружающих мерзких рож, лжи и приспособленчества коллег по цеху, да высказывания в стиле «после нас хоть потоп!»:

«Окаянные дни» вытащили на поверхность их самых глубин моей души целый ворох чувств, эмоций, будто сама прожила их: боль, страх, ужас и бессилие перед надвигающейся катастрофой, сожаление и тоска по безвозвратно уходящей жизни. Но в этом ворохе чувств есть и гордость за беспримерную стойкость, мужество обычных людей, моих прадедов, которые выживали в то время, растили детей и сохранили в себе человека, несмотря на нечеловеческие испытания.

Как показывает время, даже история не в силах рассудить участников того лихолетья. Все мы пристрастны, у каждого есть свое мнение, отношение к событиям вековой давности: невозможно разделить стороны на правых и виноватых, однозначно оценить для учебника и потомков. Все, что остается - читать воспоминания переживших страшное время, и молить все высшие силы, если таковые есть, чтобы не довелось когда-нибудь написать о своих собственных "окаянных днях".

Автор прямо-таки выплескивает на читателя всю свою горечь, беду и трагедию! Он не может понять, как ТАКОЕ могли сотворить русские люди со своей страной, с его любимой Родиной. Как посмели развалить, довести до черты бедности жуткое количество людей, как могли разорить самую большую, богатую и великолепную страну?! И как же он переживал за свою Россию...

А как он без всякого зазрения совести ругает Ленина, Луначарского, Алексея Толстого и Брюсова...

Безумно нравится язык Ивана Алексеевича! Совершенно бесподобный, пронзительный, местами саркастический, живой, настоящий русский язык!

Интересны воспоминания Ивана Алексеевича о Маяковском, как о невоспитанном, взрывоопасном человеке. Да и вообще много кому еще от него досталось. Местами даже может показаться, что Бунин смотрит на всех свысока, что он не в меру горделив и считает всех вокруг идиотами. Не знаю. Возможно.
А еще появилось огромное желание перечитать "Темные аллеи", от которых, по моим ощущениям, я была в школе в бешеном восторге.
P.S. Слушала книгу в исполнении Владимира Ерёмина - за это отдельное спасибо! Его творческий подход к работе бесподобен!