Душа ребенка. Клейн и Вагнер. Последнее лето Клингзора

Вроде бы сюжет простой: мальчишка-фантазер украл у родителей вкусняшку и мучается угрызениями совести. Но Гессе это Гессе, он философию разведет из любого простого сюжета :) Впрочем, мне очень нравится, как он пишет, и по большей части близки его мысли. Поэтому читаю с удовольствием.

В этом рассказике основные размышления - об искушениях, сомнениях и о чувстве вины, которое часто преследует нас и подолгу изводит, даже когда ситуация уже давно в прошлом.

Психологи говорят, что нужно как можно меньше вспоминать о неудачах и ситуациях, когда ты был неправ, виновен. Но не пережевывать эти липкие неприятные моменты невозможно, и каждый раз так стыдно, немного страшно и одновременно как-то обидно. Испытывать всю эту гамму чувств раз за разом из-за одного и того же проступка - разрушительно для психики. Поэтому я все же стараюсь выкидывать из головы подобные воспоминания, как только они начинают настойчиво появляться перед глазами.
И поэтому же не люблю читать про тех, кто мучается виной - стыдно уже не за себя, а за героя книжки. И чем лучше написано, тем достовернее будут чувства. Наверное, это лишнее, чужие муки совести.

PS Кстати, вот правда же:

Да, родители немного вызывают такие эмоции) Не самая приятная штука)

PPS А воровать - плохо. Не понимаю этого соблазна совсем, почему мальчишке так уж захотелось?.. Ему ведь не самого лакомства этого захотелось, что было бы как раз понятно, а именно украсть.

Рассказ прочитан в рамках мини-флэшмоба "Дайте две!", книга из вишлиста Chagrin .

"Последнее лето Клингзора"

Поэтично, красиво, но как-то упаднически. Что-то мне сегодня везет на такие мотивы. Во время чтения вспомнилась собственная цитата:

"Когда-нибудь, через много-много лет, высохнут слезы, растает улыбка. Не останется слов. Чувств. И будет только прошлое. Ушедшее, улетевшее, испарившееся. И когда я перейду черту, за которой уже не буду мечтать, чтобы всё стало по-старому: глупо и наивно, тяжело и интересно, легко и невинно, – не останется ничего. Даже пустоты. Ничего не останется"... (с)

Это произведение настроения. Оно должно попасть в струю, но оно и само его создает. Вот только для меня сейчас нежелательны такие настроения...

Эта книга из разряда тех, коим боязно ставить низкую оценку. Так здесь их и не ставят. Всё понятно. Кому охота, что бы тебя считали недоумком? Продвинутые интеллектуалы мгновенно ваш негативный отзыв экстраполируют на отсутствие у вас мозгов. И подобное здесь конечно имеется в полном объёме. Ну, а вы что хотели? Приятно чувствовать себя царём горы и унижать оппонентов. Сам такой. Но в данном случае я готов стать мишенью. Пусть повысят свою самооценку гениальные рецензенты. Я вам помогу. Вперёд!

Изобличить меня в тупоумии проще простого. Я с выражением лица полного кретина заявляю: «Повести о «расхитителе социалистической собственности», ударившегося в бега и художнике – муть несусветная». До чего ж они меня раздражали! Вот хотелось бы их оценить высоко, да рука не поднимается. Эта «заморская» достоевщина не для меня точно! Достоевский, кстати, мне тоже большей частью не по душе. Ну как? Ловко я выдал козырь для собственного отлупа?

Давайте всё же по порядку. Самая короткая и первая повесть «Душа ребёнка» мне как раз понравилась. В ней мальчик, не понятно зачем, похитил у отца ягоды. Драйв, ни много, ни мало приближается по накалу к Страданиям юного Вертера. Почти по Гёте. Настолько всё трагично, страшно и безысходно. Вот это-то как раз и впечатлило. Я воспринимаю ребёнка так. Он живёт в другом мире, чем отец. Он осознаёт, что взрослые лживы, лицемерны. Взрослые для детей – инопланетяне. Или наоборот? Столкновение двух непонимающих друг друга миров! Это противостояние невозможно сгладить никакими переговорами и примирениями, потому что мы разные! Можно сколько угодно штудировать Макаренко и ощущать себя великим педагогом, но если ты не видишь душу ребёнка, всему этому грош цена. Мы все, взрослые, стараемся изобразить из себя кого-то, сыграть роль. Дети же не играют, они есть то, что есть. Правда жаль, что это продолжается недолго. В конце концов, они начинают подражать нам. По себе знаю, что все обиды, нанесённые мне добрыми родителями в детстве, я помню наизусть. Эти надменные отпущения грехов… Эти снисходительные ухмылки с высоты Олимпа… И простить можно так, что, честное слово, лучше б получить сто ударов плетью. Я помню всё! Гессе прекрасно в этом разобрался. Поэтому и повесть получилась, в отличие от двух последующих, где как раз и проявляются в полной мере все взрослые пороки. Уж так они страдают, так страдают! Совокупляются направо и налево, пляшут, полыхают ярким пламенем, чашу осушают. Судя по пафосу и заламыванию рук, наверняка, не одну чашу…

(В рецензии говорится не столько о самом рассказе, сколько вообще о подобных ему.)

Ближе к концу стало невыносимо, хотя, казалось бы, ничто не предвещало.
90% интеллектуальной прозы (как жанра, а не как свойства) я не выношу вообще никак, потому что считаю, что рассуждать о всякой упоротой зауми типа времени, пространства, б-га, нетрадиционных восприятий реальности, глубокомысленных тайнах мироздания и прочих тонких материях - это как-то, ну, моветон. Это как взять некие икс, игрек и зед, условно приписать им какой-то аппарат исходных характеристик и зачем-то приняться так и сяк их вертеть и с серьёзным видом выдумывать с их участием логические цепочки - а потом считать, что ты чего-то там понял. Философствования я люблю только прикладные и никакой просветлённости не предполагающие: ну там психология, самоколупания и пр. И стоит мне учуять намёк на какую-нибудь трансцедентную дрянь, я в ужасе закрываю книгу и больше ни к ней, ни к автору вообще не прикасаюсь.

Алсо: от большинства книжек про кризис, меланхолическую безысходность и экзистенциальную тоску я слегка блюю. Потому что форсить и излишне выразительнизировать сабж - грубейшая ошибка, сводящая на нет всё его потенциальное очарование.
Симпатичный стул сдержанно, фоново симпатичен, когда он на своём месте и на нём кто-то сидит - когда стул помпезно стоит за стеклом, на алмазном пьедестале и в свете софитов, он вызывает только недоумение. Укроп может быть где-то там главным ингредиентом и вообще очень существенен, но отдельно от всего ужираться укропом - плохая идея. Экзистенциальная тоска качественно рвёт душу только как что-то задающее тон, неабстрактное, она требует какого-то первого плана, чтобы её "вкусовые качества" удачно раскрылись (он пошёл туда-то, а у него экзистенциальная тоска; он сказал то-то, а у него экзистенциальная тоска; он размышляет о политике, а у него экзистенциальная тоска).
Можно отвлечённо и напыщенно писать о какой-то сферической драме в вакууме типа нищясливой любви, в событийном плане, собственно говоря, пользуясь только её выразительной символической терминологией (расширенно типа: "розы, бархат, тонкие искусанные губы, бледная кожа и т.п.", сюжетные красивенькие клише лень перечислять). Об экзистенциальной тоске писать так, что весь повествовательный аппарат - это в чистом виде её стилистический дискурс вроде Веских Фраз, многозначительных вздохов, грустного распития портвейна и прочих чёрных деревьев на сером фоне, - нельзя.

Но из уважения к "Душе ребёнка" превозмог "Клейна и Вагнера", ок.

В этой повести Гессе делает прекрасную вещь: обещая читателю в начале криминальный сюжет, с обязательным наличием жанрового атрибута (револьвера) и неясного преступного прошлого героя, он постепенно уводит историю в совершенно другое русло. Клейн не становится Вагнером, как того можно ожидать ближе к концу повести — взрослый Клейн становится маленьким Клейном, обретая целостность, которую почти каждый человек теряет в процессе социализации.

А ведь что такое, собственно, социализация? Не только приобретение полезных навыков, но ещё и набивание множества шишек, собирание полного букета неврозов, порождаемых воспитанием. Но как сделать так, чтобы вернуться в предшествующее, нормальное состояние, где радость жизни — это естественно для человека, а страхи не определяют его характер, оставаясь не более, чем беспочвенными иллюзиями и предрассудками? Прозрение это чуть ли не случайно, и почерпнуть его из книги нельзя — этой теме Гессе посвятил роман «Сиддхартха». И оттого большинству читателей, увы, не дано разделить то откровение, которое является Клейну в момент его готовности уйти из жизни, в серой глади воды.

Почему для большинства людей Бог — это родительская, чаще всего отцовская фигура, с присущей ей строгостью и наличием права наказывать и благословлять? Что это — перенос ответственности за оценку своих поступков на фигуру Творца, или нечто само собой проистекающее из Христианства?

Вопросы эти интересны и важны, но принципиально другое — если человек стремится перестать быть объектом инфантильного подчинения и мечтает установить в своей душе мир, где нет места разрушительным понятиям вины и греха — эту родительскую фигуру, которая самим своим существованием толкает человека на преступление, в себе необходимо уничтожить. И хотя в этом случае, как в «Демиане», это может стать поводом встать на тёмную тропу служения другому, зловещему Богу, только так человек и может, пройдя собственный, полный ошибок путь, начать для себя различать, что такое добро и зло; привнести извне это почти невозможно. И, наверное, единственный род ответственности, который должен быть — это ответственность перед самим собой и другими людьми; всё остальное — только страхи и фантомы.

Да, после Клингзора я не смогла оставить Гессе в покое и прочитала ещё две небольшие повести, которые сам автор настойчиво рекомендовал читать вместе.

И говорить о них сложно. Начну издалека — Гессе — писатель с большой буквы. Всё. Дальше можно уже никаких отзывов не строчить.
Это большая литература. Та самая, к которой все пишущие рвутся. Но достигают единицы. Почему? Потому что их книги не просто оставляют след (клише, ага), не просто дают пищу для ума. Они делают гораздо больше — заставляют душу трудиться, работать, перемалывать. Эти книги заглядывают так далеко и глубоко, что читать их страшно. Ты не буквы видишь, ты сразу понимаешь. Без долгих подходов, без объяснений. Ничего непонятно, но одновременно ясно. Потрясающее, ни с чем не сравнимое ощущение.

"Душа ребенка" — очень точное, ёмкое произведение. Здесь есть всё: и страдания маленького человека (и тут, усмехнувшись, я вспоминаю Клейна — фамилия его переводится как "маленький"); и рвение к свету; и непонимание собственного я. Коктейль из вины, из беззаботности, из стремления жить, узнавать её, эту жизнь и искать своё место. Попытки объяснить себе, ещё такому неопытному и непонятному, мотивы, чувства, реакции... Как сложен путь становления — и здесь важнее не то, что происходит снаружи, а то, что ворочается внутри. Именно оно и определит в итоге человека.
И многое знакомо. И многое так отзывается детской болью. Да и не каждый взрослый преодолел то, с чем боролся обыкновенный мальчишка.
Может, и взрослыми-то нам никогда и не стать. Может, это просто название для детей, которые вдруг решили, что они уже не дети.

Но более всего меня впечатлила повесть "Клейн и Вагнер". Сейчас не принято говорить о теме этой истории, да и писать о таком уже не комильфо. А зря. Очень зря. Потому что книга книге рознь. И то, где нечто страшное романтизируется, никогда не будет стоять рядом с этой повестью. Если бы каждый, наблюдающий падение человека в бездну душевного недуга, прочёл...
Погружение в смуту души Клейна болезненное, тяжелое и мрачное, хоть и расцвеченное моментами радости и воодушевления. И кто не чувствовал подобное? Когда после дней тотальной печали, вдруг появлялась радость от слабого солнечного лучика?
Удивительно — но в истории почти нет диалогов, нет и подробностей о прошлом, конкретики действий. Только нутро. Абзац за абзацем. Может, я просто люблю философские трактаты, может, прониклась... Но это — глоток не только свежего воздуха, это необходимая доза яда.
Когда ещё не было популярных слов типа рефлексия, ретрит, просветленность и т.д., когда не было принято выворачивать душу наизнанку и лечиться у "психологов, наставников и коучей", Гессе сделал то, что могло бы помочь многим. Он распахнул душу героя с его сомнениями, страхами и повернул к читателю.
В какой-то момент, ты уже перестаешь понимать, кто такой Клейн — не Вагнер ли, убивший свою семью? А потом приходишь к мысли — что это и не так важно, ибо всё его прошлое и настоящее может быть с равным успехом и сном, и реальностью, и выдумкой. Клейн многолик, как в детстве (вспомним Клингзора с его десятью жизнями) — сегодня один, завтра другой. А кто он на самом деле?
Кто? Он?
Если бы ответ нашёлся раньше, если бы ответ позволил бы ему освободиться... Если бы.

Накину цитат.

"На секунду его контуженное сознание, его потерянное "я" открыло ему, что всякое возмущение, всякая досада, всякое презрение — ошибка, ребячество и бьют рикошетом по самому презирающему"

"Внутри себя носишь всё, что имеет какое-то значение, никто со стороны не может тебе помочь"

"Из своей суматошной и сверхзанятой, или, наоборот, ленивой и пресыщенной жизни, мечущейся между неистовой работой, неистовыми наслаждениями и вынужденным санаторным покаянием, они глупо, с улыбкой и тайной растроганностью взирали на танец этих красивых молодых людей как на прекрасную весну жизни, как на далекий, потерянный рай, о котором только рассказывают детям по праздникам, в который уже почти не верят, но которой кажется пределом желаний и снится ночами"

"Быть любимым не есть счастье. Каждый человек любит себя самого, и все-таки тысячи мучаются всю жизнь. Нет, быть любимым не есть счастье. Но любить — это счастье!"

"Нужна была только твоя открытость, твоя готовность — и тогда любой предмет, тогда весь мир нескончаемым шествием, как в Ноев ковчег, входил в тебя, и ты обладал им, понимал его и был с ним един"

"Но кто преодолел страх, тот жил уже не в мире, а в боге, в вечности"

"Искусство не что иное, как созерцание мира в состоянии милостивого просветления"

"...он так устал, что испуганная душа молчала"

"Никогда, никогда в жизни не бываешь до такой степени, так полностью покинут своим ближним, как когда он спит!"

"Думаешь, что близок к богу, а обнимаешь женщину" (в контексте звучит очень точно — надо читать)

"Он вдруг понял, что такое страх, понял, что преодолеть его может только тот, кто его познал"

"Каждому вольно было искать. Каждому вольно было находить"

Здесь отдельно ещё хочу сказать о качестве текста и перевода — прекрасное. Но издание у меня старое — восьмидесятых, с очень обстоятельной рецензией. Сплошное литературное удовольствие от подхода к работе над книгой, к автору, от богатства текста (переводного!)...
В общем, рекомендасьон.

«Последнее лето Клингзора» — небольшая повесть Германа Гессе, но сильно зацепившая меня. 

Повествование ведется о старом художнике Клингзоре, последующая смерть которого нам известна с самого начала. Смерть в данном произведения выступает отдельным персонажем, яростно преследующим нашего героя. Его кончина взбудоражила как общество, так и близких людей; каждый считал нужным высказать свое мнение, как и отчего же умер художник. Ответ на это возможно найти на его полотне — автопортрете. Каждый видел в этом автопортрете что-то свое и понять Клингзора, возможно, никто так и не смог. 

Однако описанные в книги происходящие события не так трагичны, как может показаться. Либо же я привыкла к более депрессивным сюжетам у Гессе, либо все же смогла проникнуться потрясающей атмосферой лета в небольшом городе. По правде говоря, книга в результате этого очень кинематографична: все сцены с танцами, пением, письмом по холсту среди умиротворенной природы, все диалоги — я прекрасно это представляла в своей голове и безумно хотела очутиться там же. Для меня эта теперь одна из самых любимых историй с летней атмосферой, перечитывать которую я обязательно буду. 

«Наступило какое-то страстное и быстротечное лето. Жаркие дни дни, сколь ни были они долги, отгорали как пламенные флаги, за короткими душными лунными ночами следовали короткие душные ночи с дождем; стремительно, как сны, и также переполненные картинами, уносились блестящие, лихорадочные недели.»

Но Гессе, как и всегда, выносит на передний план тяжесть жизни творческой личности. Я всегда замечаю, насколько такие люди отличаются от других, а уже свойственная им депрессивность, копание в себе и жизни вплоть до ее смысла и смерти для меня являются привычными вещами. Все же я сама частично отношусь к подобным людям. И как всегда, я без ума от того, как Гессе повествует об этом: я чувствую каждую букву каждой строчки. 

Несмотря на малый объем произведения, оно натолкнуло меня на множество мыслей: о ценности жизни и каждого прожитого дня; о бессмысленности и, я бы сказала, вредности жить прошлым, возвращаться к нему и не замечать того, что происходит сейчас, а не было когда-то; о важности и силе искусства на человеческую душу; об искренности дружбы и важности чувств. 

«Мы переоцениваем чувственное, считая духовное лишь заменой чувственного за его отсутствием. Чувственное ни на йоту не ценнее, чем дух, и наоборот. Все едино, все одинаково хорошо. Обнимать женщину и писать стихи — одно и то же. Было бы только главное — любовь, горение, одержимость, и тогда все равно - монах ли ты на горе Афон или прожигатель жизни в Париже.»

И также несмотря на объем повести, мне будто хватило ее. Герману Гессе удалось очень плавно перемещаться от одних событий к другим; от одних размышлений к следующим, не превратив повествование в хаотичную и бессвязную цепочку. Я вновь максимально восхищена одним из своих любимых авторов и мое сердце сжимается каждый раз от его слов. Этот человек абсолютно точно влияет на меня все больше и больше с каждым новым прочитанным произведением и я не могу описать то, насколько мы с ним близко чувствуем друг друга. 

«Ничем другим мы и не живем, кроме как нашими бедными, прекрасными, великолепными чувствами, и каждое, которое мы обижаем, — это звезда, которую мы гасим.»

Если вы все еще не знакомы с автором, я вам настоятельно рекомендую. 

Кто же такой для обычного читателя Герман Гессе? Декадент, мастер художественного слова или просто гений? Мне кажется, что даже этих слов мало, чтобы описать просто его творческое кредо, не говоря даже о всем его творческом потенциале и его выражении. А как считаете вы?

С первых строк автор очаровывает нас прекрасными пейзажами и различными средствами художественной выразительности, благодаря которым его произведение становится не просто слуховым, а именно визуальным, отчего и блистает столькими красками, а не «лишь двадцатью цветами палитры».

Пред читателем предстает слово-образ, слово-символ, которое в своей реальности означает абстрактное явление, которые получает некую окраску, плоть и кровь в руках Германа Гессе. Безусловно, его творчество оно существует ради самого себя, а не каких-либо социальных явлений, оно существует не в вечном движении, а как прекрасная экспрессионистская картина: психически галлюциногенная, но прекрасная.

Немецкий писатель так и не отошел от своих принципов, так чудесно вырисованных ним в "Степном волке" , экзистенциализма, декадентства и полномерной галлюциногенной реальности во сне. Тут не должен становиться вопрос, кто из его героев реален, а кто – нет.

В общем, всему творчеству Гессе, а в особенности этому рассказу, присуща декоративность, танцы, пляски, опьянение вина и ночи, развратные вакханалии страждущих. Автор будто проводит диалог с читателем, постоянно обращаясь с монологическими вопросами, как бы это абсурдно не звучало. Мы вовлечены в эти танцы, мы смеемся и не боимся смерти в рассказах Гессе.

Писатель показывает нам весь дуализм мира. Смерть противостоит той полноте жизни, грубость нежности и т.д. Этим-то и достигается тот великолепный эффект постоянного противостояния, будто художник противостоит своим картинам, своей жизни и своим же идеалам.

Гессе поднимает важный вопрос отношения творца к его творению, каким оно должно быть и сколько в нем должно быть от творца, а сколько от природы? Автор выражает некоторое негодование по поводу того, что кисть художника, как и перо писателя, неспособно в полной мере раскрыть окружающий мир. Посему мы видим простой, на первый взгляд, конфликт искусственного дубляжа с Природой в ее естественной красоте. Творец начинает конфликтовать с творением,»выдумкой» -- смертью, поднимает свое оружие против нее в виде красок или же бутылок прекрасного, но терпкого, как жизнь вина.

Из мира реального реальные вещи, которые заменила ирреальность, становятся просто картинками в альбоме какого-то известного художника. И вообще новелла полна упаднических настроений, страха перед жизнью и перед смертью, а вместе с тем высоким ее восхвалением.

На побережье прекрасной скалистой и горячей Италии художник обретает себя, теряя связь с миром, теряя связь с реальным. Письма, разговоры и пейзажи – все, в конечном счете, сливается в автопортрете, который не похож на человека, а похож на скалу, опоясанную лесом, будто Гессе намекает, что все мы бренны, а природа – вечна, а с другой стороны, что несмотря на все мы – часть природы, оттого наши стихи, картины и скульптуры, посвященные ей становятся столь прекрасными.

«Живи моментом» -- вот кредо гениального немецкого писателя. Именно поэтому он выражает в этом произведении свою надежду, на то, что он не будет увековечнен, как Шиллер с Гете, поэтому он пытается в словах описать всю красоту природу, вкус вина и просто любовь сексуальную, без чувств, кроме чувств тела. Смерти не существует, но она должна быть для того, что бы все непереходящее так и осталось непереходящим.