Дом на набережной

Эту книгу я выудила из самых глубин родительского книжного шкафа. Её местоположение красноречиво говорило о том, что о ней давно и успешно позабыли. Хотя на ней остались следы былой популярности: потёртости на обложке, многочисленные загибы на уголках страниц, карандашные заметки на полях.
Эта книга про время, до войны, военное и после. Время, которое перетёрли миллион раз, сделали из него правильные и неправильные выводы, рассмотрели в разном свете и в разных диоптриях, проанализировали и вроде оставили в покое. А оно просто было. Оно протекало сквозь героев, меняло их: кого-то слегка, кого-то конкретно, кого-то и вовсе стёрло.
Эта книга про жизнь: про дружбу, предательство, зависть, любовь, про выбор и про внутреннюю силу, на которую влияют внешние факторы. Каждый читающий повесть найдёт своё и этим книга хороша.
«Дом на набережной» читается быстро и легко, но эта быстрота и лёгкость компенсируется тяжестью в душе, которая возникает после прочтения. И эта тяжесть заставила меня поставить книгу в первый ряд накнижной полке.

Долго ходил вокруг этой книги именно из за аннотации. "Правительственный дом" и все такое. Чушь. Нет тут никакого дома. Тем более правительственного. Немного о подростках, о детской дружбе, о тяжелой еще довоенной жизни (хотя у кого-то она была легкой). О послевоенной учебе (война упоминается мимоходом). И вот тут собственно и весь сюжет - в филологическом омуте ВУЗа идут бои местного значения. Как оказалось все сложно. В общем как всегда у людей. Очень интересен главный герой - Глебов. Непонятно как его воспринимать. Хорошим или плохим. Или как все? Книжка более психологическая, чем как пишут о Трифонове - о быте. Это второй обман о нем! Быт тут есть, но мимоходом опять же. Главная интрига - этическая, в духе Федора Михайловича. С выкапыванием мелкой грязи человеческой. И откуда она берется. Откуда так до конца и не ясно. Но что берется рано - мне стало очевидно. Вывод - жалею, что раньше не прочитал. Очень достойное, умное, честное, откровенное произведение. Чем мне особенно понравилось: "без истории" и о горожанах.

С Трифоновым мы раньше знакомы не были — школьная программа по литературе милостиво обошла его стороной, не превратив в ещё одну учебную страшилку. И это славно. Я рада, что эту хорошую историю, так увлекательно написанную, не испортила для меня никакая казёнщина, никакое отлитое в бронзе устоявшееся мнение. Один минус — к чему это топорное "Преступление и наказание"? Одной Сони хватило бы, к чему эта глупая подача в лоб? Не красиво, не изящно.

Только некоторые вещи меня удивляют.
Почему же Глебов приспособленец? Разве о приспособленце можно сказать вот так?

И ведь был отличным дипломатом, с каждым мог договориться. Это взрослые могут безбедно дружить с двумя заклятыми врагами одновременно, ведь высказывать своё недовольство становится неприлично. С мальчишками такой фокус не пройдёт, особенно когда нечем подкупить.
Смешно ещё видеть, как кто-то может верить в то, что "тайный механизм самосохранения" может помешать молодому парню видеться с девушками, которые на него "ложили глаз".
А ещё, Глебов, дескать, подлец — в детстве проводил в кинотеатр только тех, в дружбе которых был заинтересован, а "некоторых мерзавцев навсегда лишал своей милости". Но кто делает иначе? Много есть детей или взрослых, которые бездумно дарят своими милостями всех, без оглядки на личные приязни и неприязни? Мне сложно не проникнуться положением бедняка, который нашёл свою единственную привилегию, и обретает радость в том, чтобы ей пользоваться.
Подговаривал друзей, и без него желавших проучить новичка, расправиться с богатеньким задавалой — каков гад! В итоге сам решил не участвовать — ну точно пройдоха!
И так же, как и с кинотеатром, мне сложно не прочувствовать тоску Глеба от того, что рядом с его "кривоватым домишкой" есть такой прекрасный дом, рядом с тёмной лестницей и керосиново-капустной коммуналкой есть люстра в столовой, коридор, по которому можно ездить на велосипеде, и конфеты к чаю в коробке небывалых размеров. Кто даже сейчас на просторах нашей Необъятной может позволить себе потыкать в торт и отправить его обратно, "несвежий"? А ведь это были тридцатые, пусть и в Москве.
И кто бы в 12 лет не растерялся наедине со взрослым, в богатой квартире, и не назвал бы имена? Имена даже не товарищей, не друзей, а так, малоприятных ребят?
А как порицают Глебова за антикварный стол с медальонами, а состоявшейся Филецкой или Флавицкой не замечают послевоенной роскоши?

Или ещё одна матушка семейства, с дачей и лифтом, отполированным под красное дерево, где зеркало в человеческий рост и запах дорогих папирос, дорогих собак и дорогого всего прочего, ратующая за опасность буржуазии и попрекающая Глебова из деревянного домика".
А как же Куник, который кричит о морали тайком, в чужом доме рядом с умирающей старухой? И всё же даже такие слова такого человека пробивают героя:

Однако действительно хорошие люди прописаны в книге второстепенно, как бы втихую. Не стану утверждать, что хорошо они как раз благодаря второстепенности, без лишних некрасивых подробностей. И как всё-таки их жаль: и Овчинникова, и бабу Нилу... На них не ушло ни единой капли чёрной краски. Жаль даже Соню, эту сытую, и (от сытости ли?) добрую, наивную даже не девушку, а почти что девочку.

Может быть, я надумываю, но мне кажется интересной эта позиция ненадёжного безымянного рассказчика, которого всем злит Глебов оттого, что в него влюблена желанная Соня.
Драму самого Глебова я вижу в том, что этот бедный, но неглупый и честолюбивый мальчик, а затем и юноша, недолюбливающий глухих от своей зажиточности людей, сам стал таким. Теперь он почтенный боров, косо глядящий на всего лишь продавца в магазине. Немаловажно ещё и то, что он преступно нерешителен. Он не желает никого прямо задевать, ведь это значит открыто к кому-то примкнуть в ответ. Он не может выбрать верную дорогу в том вопросе, который для него не так уж важен, а вместо этого до последнего мучается сомнениями и надеется на авось. А уже потом мучительно пытается забыть — не об уколах совести, но о тянущей сердце болезненности, невозможности выбора, которая нежданно-негаданно охватила его чугунными кандалами.

Да уж, помилуйте, как просто рассуждать о низменном желании быть сытым и жить хорошо, когда сам сыт и живёшь в тёплой квартире вместо коммуналки с завешанными тряпьём коридорами и клопами в постели. Как просто судить со стороны и разглагольствовать о вечном. Чужую беду руками разведу.
Или, может быть, дело в другом? Может быть, людям просто нравится думать о себе лучше, когда каждый в собственных глазах непоколебимый герой, Овчинников и Данко и Роршах в одном лице? Но ведь люди не такие. Они даже не Печорины, не авторы "Записок из подполья" и не Глебовы. Они безымянные рассказчики. Та серая масса, на фоне которой развиваются ужасные и прекрасные чужие истории, которые остаётся только слушать, раскрыв рот. И когда приходит время реальных действий, люди об этом вспоминают. Они не ищут себе оправданий и не проводят бессонных ночей, нет, они приспосабливаются. Они закрывают глаза и не желают видеть своего отражения в искусстве. Отражения, которое так и хочется заклеймить, унизить и растоптать за негероичность, за то, что не стелется идеалистично тряпкой под чужих незнакомых людей, за желание просто жить хорошо и выйти в люди из своего деревянного домика, несмотря ни на что...

Опять не читала, а слушала аудиовариант, потому что поняла, что хотя книга и куплена, но руки, вернее, глаза, до нее дойдут не скоро.
Трифонов мне нравится после его Городских повестей. Обычная жизнь обычных людей, о таких мелочах даже говорить как-то неудобно. А он вот говорил. Я не все его произведения читала, но из того, что знаю – его герои всегда находятся в ситуации выбора, но выбора хитрого, когда не решаются вопросы жизни и смерти. От выбора того или иного варианта, в общем-то, мир не перевернется в глобальном смысле, да и жизнь конкретного человека кардинально не изменится. Но это такой микровыбор, сделав который, почему-то хочется поскорее забыть об этом. Потому что, говорит Трифонов, память похожа на сеть, и если в ней будут находиться слишком тяжелые воспоминания, то она порвется.
В «Доме на набережной» мне было жаль всех: мальчишек, которые доказывали себе и друг другу свою крутизну, профессора Ганчука, который пережил всю свою семью, его жену-немку, Соню, Глебова, который предал их всех, Шулепникова, который скатился на дно. И время здесь не при чем. Кто спорит, времена страшные были. Но люди во все времена остаются людьми. Или не остаются.
Опять меня тронула тема самообмана. Может быть, она объективно присутствует в моей жизни, и поэтому я обращаю на нее такое внимание? Да, мне тяжело выбрать даже в мелочах, и я, как герой Трифонова, испытываю гигантское облегчение, когда обстоятельства складываются так, что выбирать не надо. Какое счастье, что все само собой разрешилось! Но бывают случаи, когда бездействие наказуемо суровее, чем самое необдуманное действие. И о том, что ты наказан, знаешь только ты. И ты ни у кого не можешь получить сочувствия, потому что никто не знает, что ты в нем нуждаешься. Конечно, предательство сочувствия не заслуживает. Так нас учили. Учили ненавидеть, а не прощать. А от ненависти душа черствеет. Понимание не сродни прощению. Мне кажется, что я понимаю трифоновских героев, но это не значит, что мне нравится то, как они поступают.

Когда бралась читать, думала, что это светлые воспоминания автора о детстве.
Да, воспоминания о детстве и юности, только не светлые, а мрачные и страшные.
Автором использован прием, с которым я впервые встречаюсь, воспоминания не авторские, а так, одного мутного товарища, повествование ведется от третьего лица. Причем, несколько раз в романе описаны воспоминания от первого лица как бэ самого автора. Вставлены эти авторские воспоминания в текст, не соблюдая хронологии событий. Я даже не сразу поняла этот ход, пришлось возвращаться в начало. Полагаю, автору, непременно надо было обозначить свое отрицательное отношение к герою, и лучшего он ничего не смог придумать.
В общем, роман о советском времени во всем его мрачном унынии. Какое благодатное было время для интриганов и подлецов.
Главный герой подлец-тихарило, один из самых опасных видов в отряде хомо сапиенс, по моему мнению. Характер прекрасно выписан и раскрыт. Как часто такие люди встречаются в жизни, и поведение их абсолютно беспроигрышное, наказывать таких не за что, и жизнь, как правило, бывает к ним весьма милосердна. Таких можно только ненавидеть, но даже это горячее чувство жаль тратить на подобных слизней.
Роман не вызвал ностальгии по 20-му веку, не порадовал. Очень напомнил роман «Белые одежды» Дудинцева, прочитанный мной в юности и основательно забытый. Та же тема, то же время.

Жизнь в Доме на набережной в конце 1930-х - начале 1940-х, моральная дилемма аспиранта в 1950-х (предать учителя и продвинуться по карьерной лестнице или не предать, и зарубить карьеру на корню), позднесоветское сонное преуспеяние.
Ненадёжные рассказчики, моральные компромиссы, живые герои, ни грамма соцреализма.
Атмосфера эпохи (особенно сталинское время) передана прекрасно, но в основном за счёт умолчаний и иносказаний.
Возможно, для современного читателя (особенно того, кто родился уже после распада СССР) это будет немного скучно, будет немного не хватать эмоциональности и детских психологических травм. Но это точно проблема не книги, а читателя.

«Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей.»

В «Доме на набережной» Юрий Трифонов проводит экскурсию по Москве времен большого террора. Он тщательно контролирует все ракурсы, а фокус выверен до миллиметра: в кадр попадает лишь размеренная школьная жизнь Вадима Глебова и его одноклассников. В этой показательной экскурсии по детству они ссорятся и дружат, сбиваются в группы по интересам, прогуливают школу в кино, дерутся районом на район — словом, беззаботная обыденная романтика детства из вкладышей и фантиков. Будто бы и нет никакой разницы между обычными и «номенклатурными» детьми. По крайней мере до тех пор, пока на каком-то дальнем плане, в отражении зеркала нет-нет да и не промелькнет человек в длинном кожаном пальто. И вдруг не станет соседской собаки. Куда-то съедут неугодные соседи. Школьного хулигана переведут в «лесную школу» для сложных детей.

У Трифонова получился портрет эпохи через круги на воде. Мы видим как меняются и сменяются люди, соседи, преподаватели вузов; а само то, почему это происходит — постоянно остается за кадром. В самом же тексте сплошь милые дети, чьи молчаливые родители всё понимают, и этой понятной всем тишиной спертого воздуха и пронизана почти вся книга:

«От собак Глебов отвык за годы войны. Собаки остались в детстве так же, как мороженое в круглых вафлях, купание на стрелке и всякая другая чепуха. В лифте ганчуковского подъезда он впервые за долгое время увидел вблизи собаку и внимательно ее разглядывал.»

Если убрать все второстепенные линии (хотя их тут будто бы и нет, и весь сюжет — один большой коммунальный клубок жизней), то останется история одной подлости Вадима Глебова. Мы видели его жизнь от и до, от первого лица и со стороны — и все равно с большим трудом получается определить для себя в какой же именно момент он взял и превратился в другого человека. Не метаморфоза — иллюзия.

«Вот это застывшее лицо он сильно старался забыть, потому что память — сеть, которую не следует чересчур напрягать, чтобы удерживать тяжелые грузы. Пусть все чугунное прорывает сеть и уходит, летит. Иначе жить в постоянном напряжении.»

А еще у «Дома на набережной» получается провернуть один не самый легкий трюк: дать объективный портрет человека, который в момент нужды отказался от совести и совершил подлость. И в тексте нет ни намека на эмоциональность или надрыв — даже в тех местах где они были бы уместны, автор просто безэмоционально перечисляет факты жизни. Текст не обвиняет и не оправдывает Глебова: он жил в такое время, он делал такие вещи, он пришел к своему успеху и прямо сейчас едет покупать стол, «антикварный, с медальонами, как раз к стульям красного дерева, купленным Мариной год назад для новой квартиры».

Для меня самым большим достоинством «Дома на набережной» стало то, что этот текст не получается «переработать». Не получается свести его к набору арок о плохих и хороших людях. Не получается сходу ответить себе как бы ты сам выжил в этой сансаре незаметности и незаменимости.

«Но ведь Николай Васильевич честнейший, порядочнейший человек, вот же в чем суть! И напасть на него – значит напасть как бы на само знамя порядочности. Потому что всем ясно, что Дороднов – одно, а Никвас Ганчук – другое. Иногда малосведущие спрашивают: в чем, собственно, разница? Они просто временно поменялись местами. Оба размахивают шашками. Только один уже слегка притомился, а другому недавно дали шашку в руку. Поэтому, если напасть на одного, это вроде бы напасть и на другого, на всех размахивающих шашками. … Ах, боже мой, да ведь разницы действительно нет! Плывут-то в одной реке, в одном направлении.»

Это очень страшный текст в котором будто бы и не происходит ничего страшного.

И другие цитаты:

«…дом на набережной, снежные дворы, электрические фонари на проволоках, драки в сугробах у кирпичной стены. Шулепа состоял из слоев, распадался пластами, и каждый пласт был непохож на другой, но вот то – в снегу, в сугробах у кирпичной стены, когда дрались до кровянки, до хрипа «сдаюсь», потом в теплом громадном доме пили, блаженствуя, чай из тоненьких чашечек, – тогда, наверно, было настоящее. Хотя кто его знает. В разные времена настоящее выглядит по-разному.»

«Он твердо решил дождаться обещанного. Прошло, наверное, минуты три в полном молчании и неподвижности, потом из-за двери, ведущей на чердак, раздался истошный кошачий визг и что-то прошуршало стремительно. Они засмеялись. Дина внезапно приблизилась к нему толстым жарким лицом, и он почувствовал прикосновение – на одну секунду – чего-то влажно-летучего возле своих губ, и это был первый поцелуй в его жизни. Ничего особенно приятного, просто облегчение.»

«Отъезжает асфальтированный, темный от дождя двор, где прошла моя жизнь. Я вижу товарищей этой исчезнувшей жизни, они машут руками, их лица теперь не кажутся веселыми, но они и не очень грустны, а девочка улыбается кому-то. Я догадываюсь, она улыбается тому, ради которого пришла провожать меня.»

Как и многие, ожидала книгу о репрессиях, будучи наслышанной о судьбе жителей " дома на набережной"; но книга скорее оттепельная по духу, что не удивительно, учитывая, когда она была написана. Этот роман- несомненно, вершина творчества писателя; остальные его произведения, будучи прочитанными мною после таких титанов, как Айтматов, Горенштейн- не произвели впечатления. Первая половина книги тоже не очень впечатлила- детство и юность обычных мальчишек, необычность лишь в удивительном социальном расслоении- одни живут в огромном доме-корабле с высокими потолками, изобилием еды и вещей , с Айвазовским на стене, а их же одноклассники- в соседнем бараке- коммуналке, без ванны, без нормальной еды, в обносках и с откровенно криминальными соседями. Вполне естественно, что для гл.героя Глебова соседний дом- не просто роскошь, а волшебный мир, и он заманчив.
Во второй половине книги события принимают более интересный оборот: поднимаются вечные, по сути темы- это проблема нравственного выбора, совести, важности принятого решения для всей последующей жизни. Все эти вопросы не теряют актуальности- общество наше хронически больно, времена меняются, а выбор перед людьми все тот же. Если бы я читала книгу лет 25 назад, то осудила бы героя со всем юшошеским пылом. Но сейчас... Проблема нравственного выбора на том или ином этапе возникает у большинства людей, и решают эти вопросы все по-разному. Есть ли смысл грести против течения, когда для жертвы уже все решено, когда против тебя вся социальная система, по сути, а последствия будут губительны для тебя лично? Глебов, так вышло, попал в самый эпицентр сражения. Что бы он имел, подводя итоги лет через 20? Отсутствие образования, непонятно какую работу, загубленную, по сути, жизнь? Сильно утешила бы его спокойная совесть тогда,тем более это ничего не решило бы? Все варианты он четко, до деталей, обрисовал нам сам. Естественно, он хотел избежать стычки, а в дальнейшем постарался забыть- это уж естественная защитная реакция психики. Он вошёл в эту семью, действуя не по прямому расчету: профессора помнил с детства, тот оказался его руководителем- чего ж естественней? С Соней сошлись тоже случайно, по сути- мало ли кто с кем встречается по молодости- а оказалось, что он ее кумир с детства. Сам он не знал толком, любовь у него или гормоны играют- таких случаев масса, и женятся, и никому не нужные дети рождаются... Вообще, Соня- какой-то обречённый персонаж, навроде юродивой; где, в каком обществе она могла бы выжить, только в тепличных условиях каких-то? Что касается Ганчука- покоробили его воспоминания о прошлом: "рубил направо и налево"," недобитки"," мало их убивали раньше"... Стало не жаль его как-то, даже мелькнуло- вот и ответка прилетела... И это показывает ещё раз, как нездорово общество- и нападающие, и жертвы- все хороши. За гранью для меня было вот что: зная уже исход всего, Глебов является к Ганчукам, делая вид, что все по- прежнему. Это чересчур уже. На что он надеялся? Профессор с женой- не мямли-интеллигенты какие-нибудь ( вспомним их боевое прошлое!), так что сам Ганчук сравнил его с Раскольниковым( сильно!), а профессорша стала совать деньги ,кольца и проч.- ведь у него мелкобуржуазная мораль , он ради денег общался с ними... Уж больше унизить нельзя было! Удивило, что остался, тем не менее, у Сони до утра, чтобы потом исчезнуть из их жизни навсегда, не попрощавшись... Очевидно, так автор окончательно прояснил свою позицию в этом вопросе.
Что касается остальных персонажей, они, на мой взгляд, не очень интересны и важны. Кстати, позиция отца героя, высказанная не раз ещё в детстве Димы- " лучше,как в трамвае, не высовываться"- мне представляется для тех лет наиболее здравой и понятной. Вообще, рассуждая о том непростом, мягко говоря, времени, не стоит быть к героям слишком суровыми, я думаю.

"Дом на набережной" написан в 1976 году. Известно, как он прогремел в то время - все его читали.
С тех пор много воды утекло: хлынул поток сам- и там-издата; далее, в перестройку, открылись шлюзы лагерной, эмигрантской и пылившейся в столах прозы.
Тем, кто его читал когда-то, советую перечитать. Время на дворе другое и чтение будет под другим углом.

В квартиры дома на набережной стучались ночью, брали чуть ли не по алфавиту, чёрные "маруси" подкатывали к подъездам, дворники были в понятых...
Такой образ дома, возникающий в разной прозе уже замылил роман Трифонова, который вроде бы читали, но это было давно, там что-то про репрессии.

На самом деле в романе про репрессии и про политику ни слова. Там про обитателей и этого дома и домов рядом: кто-то живёт в коммуналках, кто-то в апартаментах. Подростки всё равно во дворах бегают вместе.

Ещё про научную среду (филологическую). Подсидки, закулисы, зависть - всё как положено.
Главный герой, Вадим Глебов, вроде бы не подлый, не хитрец, не карьерист.
Но нет в нём стержня. Про таких говорят "я бы с ним в разведку не пошёл".

Например, решился зайти к бывшей невесте, с которой расстались. Её дома не было и он разговаривает с несостоявшейся тёщей. Она его гонит:

"- Лучше всего, если вы уйдете из этого дома…
Он спросил: что он сделал плохого?
– Вы ничего не сделали пока. Еще не успели. Но зачем ждать, когда сделаете?
Уходите теперь."

Трифонову подвластно всё: и психологические нюансы, и аромат эпохи, и любые мелочи.
Например, описаний природы почти нет, но если попадается хотя бы одно предложение, оно мастерское.
О вечере на даче:
"Глебов махнул рукой и пошел в кабинет, на второй этаж. Духота не спадала и поздним вечером. Лиственной тёплой сушью несло из тёмного сада."