Ворота Расемон. Новеллы

Совсем небольшая новелла, которая отличилась довольно таки жёстким сюжетом.

Здесь не будет ничего приукрашиваться или что-то в этом роде, здесь всё так, как оно было. И подобное меня слегка шокировало по ходу сюжета.

У нас есть малограмотная женщина, которая повествует нам историю о мастере-художнике Есихидэ, его дочери и о создании им картины под названием "Муки ада".
Главная проблема нашего главного героя Есихидэ состоит в том, что он не может нарисовать то, чего не видел собственными глазами. И, я думаю, каждый из нас может себе представить, что было дальше и насколько это ужасно.

Развязка меня привела в некое замешательство, хотя и я предполагала, что всё закончится именно этим.

Хоть и подобное изложение было для меня чем-то новым, но оно было достаточно хорошо. И мне понравилось.

Я бы очень удивилась и просто не поняла, что делает католический священник в средневековой Японии, если бы не читала Эндо. Впрочем, у Акутагавы и без того было чему удивляться. Такая уж она - японская литература - даже в самом крохотном рассказе сталкиваешься с тем, о чём не подозреваешь. Видения священника, отсылающие к японской мифологии, произвели сильное впечатление. Хотя не они в новелле главные.
Главное - размышления писателя о национальной идентичности, о том, сколько чужого может присвоить и освоить народ, чтобы не потерять себя. О самом механизме присвоения, "переваривания", с которым мы постоянно сталкиваемся в своей жизни. Мне всегда смешно слышать, что кто-то нам навязывает какие-то чуждые ценности. Не то чтобы я отрицаю возможности пропаганды, но ничего нельзя навязать человеку, если это не совпадает с его внутренними желаниями и установками (можно, конечно, привязать к стулу и кормить суши насильно, только вызовет ли это привыкание и, тем более, любовь?). Можно только проявить скрытое. Вариант, когда мозги у человека атрофировались и он просто тупо выполняет то, что требует от него общество, я не рассматриваю (не такой уж редкий, кстати, вариант).
Нужен ли католицизм Японии? Почему нет. Конечно, он не станет главенствующей религией, конечно, он адаптируется и будет выглядеть несколько по-иному. Главное - не извращать и не подменять саму суть. Почему-то напрашивается аналогия с русской кухней, которая на протяжении полутора веков испытывала сильное западное влияние, творчески перерабатывала чужой опыт, сохраняла национальную основу и в итоге превратилась к середине девятнадцатого века в Великую Русскую Кухню. Надо ли напоминать, что отгородившись от мира, она выродилась в советский общепит?

Мне нравится…
Рука-лунатик, так и тянется партизаном (к партизанам?) написать цветаевское — «что вы больны не мной».
О мой смуглый ангел… в этой рецензии, ни слова о тебе. Почти. Палец к губам. Моим. Твоим — Нашим.
Просто мысленно обнимаю тебя в этот грустный октябрьский день, и особенно — завтра.

Мне нравится читать о том, как иностранные писатели пишут о русских писателях.
Так странно.. пишут писатели о писателях, а мы, читатели в России, словно бы чуточку больше узнаём самих себя.
Мне нравятся слова Хемингуэя о Толстом, как он с ним в боксе не продержался бы и раунда, или очерк Мопассана, написанный со слов Тургенева, как наш писатель встретил в лесу Снежного человека.

Хороший бы вышел рассказ и у самого Тургенева, к слову: русская охота: Тургенев охотится в лесу на вальдшнепа, и вдруг.. понимает, с ужасом, что за ним, в свою очередь, тоже кто-то охотится. Нежно.
Это очаровательная и пушистая самочка Снежного человека.
В реальной истории, разумеется, Тургенев не охотился, а купался и самочка снежного человека подплыла к нему и он выбежал в чём мать родила на берег и голым, с криком, побежал к селу, сквозь лес, видимо, пугать крестьянок: уверен, что в легендах того села, после этого случая, ходили слухи о прекрасном голом снежном человеке, матерящегося по-русски.

Акутагава описывает эпизод из жизни Тургенева и Толстого.
В комментарии к рассказу, есть маленькая заметка-пояснение (а я ещё думал, откуда в рецензиях все такие умные и подкованные), о том, как Тургенев, после многих лет ссоры с Толстым, приехал к нему на охоту.
Но на самом деле, всё куда более интересней. Предыстория ссоры и как тяжесть прошлого и сомнения прошлого, могут распинать и уродовать нас с настоящем, и само настоящее, даже спустя годы: так пространство и время искривляются возле поверхности массивных звёзд.
Так и возле сомнений и обиды, искривляются наши души и память, уродуя любовь и божественность чувств.

Взаимоотношения Тургенева и Толстого никогда не были ровными.
Помню, как меня грустно улыбнула первая ссора писателей, о которой я узнал из чудесных мемуаров Фета.
Молоденький Толстой, после Кавказа приехал к Тургеневу в гости. Толстой лежал на диване — ноги на спинку (дивана, а не Тургенева, разумеется).
А Тургенев ходил перед ним и что-то горячо говорил. Потом остановился, взялся за горло (себе, разумеется, не Толстому), и сказал хриплым и страдальческим тоном: я больше не могу спорить! У меня горло, у меня бронхит!
Толстой на диване зевнул и сказал: бронхит… выдуманная болезнь. Бронхит.. малахит..
Тургенев чуточку взвыл от бессилия и обиды.

А потом начались русские ссоры.
Но тут уже был виноват Тургенев. Он однажды приехал в гости к младшей и любимой сестрёнке Толстого — Маше.
Она была замужем и было у неё 4 ребёночка. Она вышла в 17 лет и муж был старше на 17 лет.
Муж был — мерзавец. Не стесняясь Маши, крутил романы с женщинами и даже жил с одной крестьяночкой, в её избе.
И тут, как говорится.. такая птица влетела к Машеньке — Тургенев. Чуткий, нежный, добрый.. Ну прямо-таки вальдшнеп!
Он был как глоток чистого воздуха в затхлой жизни Маши. И сердце женщины.. сделало шаг к Тургеневу.

А сердце Тургенева, как это часто бывает с мужчинами, которые не следят за словами, не понимая, какой огонь они могут разжечь в сердце женщины, сделало два шага назад, а потом ещё два. В общем.. Тургенев побежал. Охотник — от «птички». От раненого сердца женщины.
Маша развелась с мужем и думала, что у неё всё сложится с Тургеневым. Тургенев видимо подумал, что на охоте пошло что-то не так и охотятся за ним.

Кстати, чудесная тема для рассказа: вы охотитесь в лесу на милого и невинного зверя. И не подозреваете, что в кустах за вами наблюдает — Амур, и он с тихой улыбкой выцеливает вас. Точнее, он видит ваше сердце, словно прозрачный кленовый лес на осенней заре, ваши тихие мысли о каком-то человеке…
И в момент, когда вы вот-вот выстрелите в прекрасного зверя, Амур стреляет вам… в грудь, в плечо, в ягодицу — не важно.

Я не люблю охоту. Для меня это жестокое неандертальство. Хотя понимаю, что за нами Амуры охотятся, как на сафари: после того как я увидел удивительные глаза смуглого ангела, самой прекрасной женщины на земле, глаза, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки на заре, я был не то что бы ранен стрелой Амура, я был нежно расстрелян стрелами (взмахом ресниц?), и был похож на Святого Себастьяна на картине Гвидо Рени.

Но вернёмся к Толстому: он был возмущён поступком Тургенева, взбаламутившем сердечко Маши и… улетевшего, аки вальдшнеп.
К слову сказать, жизнь у Машеньки пошла под откос. Бросилась с отчаяния в объятия к французику, потом незаконный ребёнок, потом французик, как положено мужчине, превратился в вальдшнепа и упорхнул.
В итоге, Машенька приняла монашеский постриг. Это к ней в конце жизни, Толстой скрылся в монастырь, когда убежал из Ясной поляны (боже.. это ведь было 28 октября. В 5 часов… Ангелы уходят в это время).

Это была первая ссоры. Вторая случилась чуть позже, когда Тургенев за ужином рассказывал Толстому, в доме Фета, как его дочка Пелагея (как мы знаем, от горничной, долгое время жившей с матушкой Тургенева «крестьянкой", и лишь много позже он забрал её во Францию и.. отдал на попечение Полине Виардо. Своей платонической любовнице — мной только что изобретённый термин, вроде, новый, и более чем точный), берёт у французских нищенок (с наущения воспитательницы-англичанки), рваную одежду и штопает её.

Тургенев, почти никак не участвовавший в воспитании дочки, гордился этим фактом.
Толстой же.. выразил недоумение, и обвинил дочку и рикошетом — Тургенева, в позёрстве и ложной добродетели.
Видимо, брошенный камушек, Толстым, по странной нравственной гравитации на Земле, превратился в булыжник, ибо Тургенев чувствовал свою вину за дочку: вина и сомнение, и обида, тоже имеют эти гравитационные метаморфозы, какие не снились и Кафке: бросишь любимой цветок или нежное письмо.. а до неё долетает — камень. Или яблоко — в лоб.
Любимая бросит в тебя камень или дерзкое, тяжёлое слово.. а до тебя долетает весьма удивлённая синичка, или не менее удивлённый и сонный ёжик.

Тургенев, как обычно, встал из-за стола и с жаром заходил по комнате.
Тут моя память нежно заплутала и робко даже аукнулась (кстати, хороший глагол и образ: память аукнулась...) с Толстым, но откликнулся лишь Снежный человек. Нежный человек. Чудесно, но чуточку жутко.
Я к тому, что забыл, Толстой, или Тургенев, сказал другому: ещё одно твоё слово, и я дам тебе в рожу.
Видимо, Тургенев.

Ну вроде пустяк, да? С кем не бывает? Жена Фета их нежно помирила, налила чудесный малиновый чай.
А через пару дней.. Толстой вызвал Тургенева на дуэль. Да не просто на дуэль, а по-русски: чтобы наверняка, а не эти галантные французские игры с пистолетиками: дуэль в лесу.. на ружьях!
Господи, какой трагедии избежала русская и мировая литература!
Представляете? Достоевский только покидает свою сибирскую каторгу, и вместо него, грустно улыбаясь ему, идёт в кандалах — Толстой. Или Тургенев.
И лишь через 17 лет (заметьте символизм: 17 лет было и Маше и на 17, старше неё, муж-деспот), Толстой написал тёплое письмо Тургеневу и помирился с ним. И пригласил к себе.
Господи.. 17 лет!! Столько лететь до таинственной звезды Викрам-28 в созвездии Льва.

Вот такая любопытная предыстория у рассказа Акутагавы.
Итак, чудесным весенним вечером, на охоту на вальдшнепов, идут помирившееся Толстой и Тургенев, и жена Толстого с детьми.
Акутагава очень тонко, по-японски, описывает лёгкую тень напряжения между писателями: так с веточки сакуры порой слетает пара лепестков, хотя ветра нет, и птица рядом не пролетала.

Словно от грусти и томления упали лепестки..
Разумеется, этого образа нет у Акутагавы. Это моя грусть и томление, потревожили строку...
Жена Толстого, нежно пытается нивелировать малейшую тень напряжения между ними.
Тут тоже любопытный момент для гурманов: пока мужики меряются ружьями и охотятся на птичек (мужики!!), женщина охотится на.. нежность. А точнее — стреляет по вспорхнувшим из зарослей сердца писателей — бесятам.

И если Толстой, на охоте, нет-нет, но пытается нежно подранить Тургенева, пусть и с улыбкой, то Тургенев, которому Толстой отвёл лучшее место на охоте, на так называемой «тяге», как ребёнок, заворожён красотой природы и пением птиц.
Почти как я на охоте. Однажды я пошёл в лес, просто, что бы поохотиться на красоту: сердцем.
А у дедушки было в сарае старое ружьё. Без патронов, разумеется. А мне захотелось ощутить этот тургеневский «вайб».
Да и в лесу было опасно: лоси, волки, лисы, синички..

Я не шучу про синичек: они опасны тем, что могут нежно, как нимфы, увести далеко в лес, и там, там..
Бог их знает, этих синичек, что у них на уме.
В какой-то момент, я поймал себя на мысли, что похож на деревенского дурачка (хотя, деревенские, если бы увидели меня, подумали бы с улыбкой, что я — городской дурачок), с блаженной улыбкой крадущегося по лесу и из незаряженного ружья, целящегося то в сосну, то в синичку, то в облако, похожее на слона, то в удивлённого ёжика, а то и .. в себя. В шутку.

Так вот, Тургенев больше выцеливал красоту природы. Наслаждался пением птиц.
А Толстой к этому времени, уже подстрелил несколько вальдшнепов.
Как мы понимаем, тут уже не до красоты. На первый план выходит соперничество писателей.. как буквальное, так и символическое.
Тургеневу выпадает шанс: из кустов выпархивает вальдшнеп и он стреляет.
Птица падает  — камнем.
И вот тут уже начинается самое интересное.
Я бы хотел обратить внимание на лингвистические переулочки трагедии.

Тургенев не раз потом повторит это выражение, доказывая Толстому: я её подстрелил! Я не вру!! Она камнем упала!!
И в какой-то миг, Тургенев даже перейдёт на французский, снова повторив этот образ (одного языка мало для правды? Знакомо, да? Порой, чтобы доказать правду любимому человеку, хочется превратится в эскимоса, в эфиопа, нежно прошелестеть алым клёном или пропеть синичкой или нежным ежонком (понимаю, они не поют, но как любимая была бы потрясена этим поющим ежонком!!)  — любимая, я никогда не врал тебе, я люблю тебя больше жизни!!
Может ежонку поверят, а не человеку..).

Словно камень, всё это время, 17 лет лежал на душах писателей, камень их общей вины и непрощения и обиды, недоверия.
Боже.. как легко сбросить с души этот сизифов камень! И просто обняться и довериться друг другу, верить — не аутизму факта и истины события, этого глупого мира, а в нежность и свет души близкого, если даже его свет души противоречит глупому и грубому факту мира: «истине», как бы мы сказали.
Нет.. нам видимо нравится, годами играть в Сизифов, таская этот всё увеличивающийся камень, не только на гору лет, но и в наши надежды, любови, сны, письма, страхи.. а то и в кафе.

Толстой не верит, что Тургенев подстрелил вальдшнепа.
Он посылал свою собаку на поиски в заросли, но она ничего не принесла.
Так кто врёт? Собака Толстого никогда не ошибается. Это истина. Природная истина, так сказать.
Но и Тургенев ясно знает, что он не врёт и что он подстрелил птицу.
Как мы видим, простая охота перерастает в нечто экзистенциальное, в противостояние истины — факта, природной естественности, — истине души, любви.

Таким образом мы видим мучительное раздвоение истины, распятие истины, на две части.
Помните, что однажды написал Достоевский своему брату? И не важно, верите ли вы в бога, или нет, его слова — это эталон нравственного рыцарства, которого нам так часто не хватает.. в любви, дружбе, общении с красотой искусства и т.д.
Вот эти слова: если бы мне доказали, что истина находится вне Христа, я бы предпочёл быть с Христом, нежели с Такой истиной.

Следуя этой формуле, (словно тайно, вместе с охотниками, по вечернему лесу, ходила и крылатая душа Достоевского), Толстой, как рационалист, предпочёл остаться верным истине факта, разумной действительности, подначиваемой изуродованным прошлым, искривляющего настоящее: их прошлой ссорой, неверием в свет души Друга, сомнением в этот свет.

Так и не найдя таинственного вальдшнепа, словно его ангелы взяли на небеса, как мученика, писатели вернулись в поместье, но между ними, как грозный бог, стояла тишина, и даже милая жена Толстого не могла рассеять эту тишину, словно она была частью наступившего тёмного, дремучего вечера, просочившегося в дом.
Милая жена Толстого, прелестно охотясь на «бесов» молчания, заводит разговор то на одну тему, то на другую, грациозно заполняя тишину, словно разливая малиновый чай.
Говорит о чудесном новом писателе появившемся во Франции — Мопассане. О Гаршине..

И вот тут лунатик-читатель должен остановиться у карниза строки и нежно улыбнуться невидимым, малиновым облакам, и.. видимо, перепуганному дворнику.
Дело в том, что у Мопассана есть маленький рассказ — Вальдшнеп.
Думается, Акутагава не мог не знать об этом. Если не ошибаюсь, он любил Мопассана.
О чём этот рассказ? Старый граф, уже парализованный, но безумно влюблённый в охоту, приглашает к себе друзей охотников.

А пока он ждёт их, его слуга, возит его в кресле по саду, а другой слуга, спрятался за кустами и выпускает голубей перед ним, и граф стреляет в них из ружья.
Образ чуточку гротескный, и по своему забавный. Но суть в том, что сам граф — как бы сам является подстреленным вальдшнепом.
Что касается образа Гаршина.. то тут ещё проще. Как мы знаем, Гаршин покончил с собой, «камнем» бросившись вниз головой в пролёт лестницы. Как раненая птица.
Отчасти, наверно, Акутагава и это имел в виду, о том, как хрупка человеческая жизнь и что мы все, чуточку «вальдшнепы» на этой безумной охоте, под названием — жизнь.

Но мне почему то кажется, что Акутагава чуточку намекал и на известный рассказ Гаршина — Красный цветок.
Вы видели как выглядит вальдшнеп, после того как его изрешетила дробь?
Слава богу, я тоже не видел. Но наверно есть в нём что-то от красного цветка. Я к тому, что образ и обиды и недоверия и раненой птицы — это всё единый и кровоточащий образ раны: и не понятно, это гаршинский мировой образ зла, или же — добра, который герой рассказа хочет убить в психиатрической больнице?

Чем не психическая аномалия, в данном эпизоде с Толстым и Тургеневым на охоте?
Что им мешает просто поверить друг другу, забыв о прошлом, поверить в свет и добро друг друга и тихо обняться, внутренне, что они ещё не сделали, ибо внешние объятия — часто пусты и лживы, как маски.
Таким образом, Вальдшнеп, выступает в роли этого таинственного цветка. Он то ли бог, то ли дьявол: он может и помирить на века двух гениев, и рассорить их навсегда.
Так и кажется.. ещё чуть чуть, и мы дойдём до того, что в этом несчастном вальдшнепе, сосредоточена вся тайна мира, всё замирение человечества.

Потому что это лишь символ. Как у Чехова: мы просто пьём чай на кухне.. а отношения рушатся.
Просто подстрелена невинная птичка, а два гения, рассуждающие о боге, судьбе России, мира.. словно школьники, не могут понять друга друга и ссорятся.
А разве у влюблённых не такой же маразм? Кто виноват в том, что они поссорились? Вот этот упавший кленовый листик?
Или котёнок-непоседа возле подъезда? Или этот странный и косматых птах — обида и сомнение в любимом человеке?
Или другой птах, весьма откормленный, как вальдшнеп — наше эго?
Это же чистая клиника!! Просто нужно верить в свет любви и души близкого. И не охотится на животных. И не важно, внутренние это животные, или внешние: они одинаково ранимые.

И опять на первый план выступает женщина. Словно тайный ангел.
Жена Толстого говорит детям своим, перед сном, чтобы завтра утром, они получше поискали вальдшнепа.
И что же вы думаете? Пока утром, Толстой и Тургенев, словно два психа в смирительной рубашке молчания, снова мучают друг друга в одной комнате, и, кажется, ещё чуть-чуть, и кто-то из них закричит, опережая удивлённого читателя: я так больше не могу! Я сейчас сойду с ума от этого молчания!!
Дверь открывается и вбегают дети Толстого, с почти евангельским криком благой вести: нашёлся! Нашёлся!

И что символично, Таня, дочка Толстого, нежно опережая брата, выкрикивала, что это она первая заметила вальдшнепа на берёзе, на ветвистой развилке, где он и застрял (заметьте этот тонкий нюанс двоение берёзы, словно души человеческой, и — истины).
Т.е. и тут, женский, ангелический взгляд, первым увидел — Истину. То что мальчишка полез за истиной, как обезьянка, это понятно. Но увидела то истину на дереве — девочка!!
Так кто кого нашёл? Дети — истину? вальдшнепа? Толстой — нашёл себя, в этом детском благовесте голосков, и наконец то поверил другу, что он не врал?

Или Толстой поверил лучшему в себе, тому, что никогда не врёт, но кого мы не хотим слушать и.. раним этот внутренний свет в нас?
Так кто был тот таинственный вальдшнеп? Ангелом? музой? Богом? Любовью?
Каждый из нас, чуточку вальдшнеп..
Прекрасный символ: истина, как и вальдшнеп, на самом деле не принадлежат ни земле, ни небу: истина как бы распята между ними, она зависла меж небом и землёй.

«Ну всё, это последний христианский рассказ у Р. Акутагава, - сказала я себе, - не понравится, не читай». Несложно догадаться, что стоило мне так подумать, как мне попалось произведение по душе. И если на рассказы "Вечный жид" и "Житие святого Кирисутохоро" я писала отзывы исключительно ради очков в турнире (ну что греха таить), то в данном случае мне действительно хотелось бы поделиться этой новеллой.

Дальше...

Это история о 15-летней китайской проститутке, которая вынуждена заниматься своим ремеслом, чтобы прокормить себя и своего престарелого отца. Всё, что у неё осталось от покойной матери - это маленькое бронзовое распятие и католическая вера. Однажды девушка заболела сифилисом, но вместо того, чтобы по поверьям подруг «передать болезнь гостю», она заперлась у себя в комнате и никого к себе не подпускала, тем самым лишив и себя, и отца заработка.

И Господа она молила не о чудесном исцелении, но уберечь её от соблазна. Вот такая была она чудесная и немного наивная девушка с прекрасным именем Цзинь-Хуа (кит. 金花 - "Золотой цветок"), будто в насмешку данным этой юной представительнице древнейшей профессии. Денег у неё отродясь не водилось, но ремесла своего она не стыдилась:

И вот однажды поздней ночью её добровольное затворничество нарушил пьяный иностранец, «но, как ни странно, по его виду нельзя было определить, азиат он или европеец». И только взглянув на маленькое бронзовое распятие, девушка поняла, почему его лицо показалось ей таким знакомым…

Этот рассказ о «чуде Христа из Нанкина» заканчивается по-чеховски иронично. Кто-то скажет, что вся эта проституция и пьянство вперемешку с религиозными мотивами - это кощунство и святотатство. А я скажу - не откажите себе в удовольствии, почитайте :) Это удивительно глубокий рассказ, который несмотря на всю свою порочную внешнюю оболочку самым неожиданным для меня образом оказался таким трогательным и кристально чистым.

Необычная новелла-детектив. Рассказ от нескольких лиц о преступлении, совершенном ночью в роще, под горой.
Погиб человек и преступника надо привлекти к ответственности. Вот тут то и начинаются проблемы.
Трое непосредственных участников драмы (в том числе и дух убитого, вызванный прорицательницей) каждый по-своему описывает это событие.
Читатель в растерянности. Кому верить? Ведь у каждого из них своя правда и нет причины им не доверять.

Интересно, непредсказуемо, запутанно. Очень по-японски, можно сказать, но иного я и не ждала.
Кто знает, почему они по-разному излагали версию случившегося? И это при том, что никто не выгораживал себя.

"Все врут",- сказал бы доктор Хауз. И может даже оказался бы прав. Действительно, не знаю. Я ведь тоже никому не поверила. Но ведь правда где-то же есть?

Моё знакомство с удивительным и противоречивым творчеством Р. Акутагава продолжается - и на этот раз время искренних восторгов. Эта история повествует о порочном монахе Дзэнте, который попал в так называемый "ад одиночества", - когда жизнь опостылела, и уже ничто не может увлечь его надолго. Он пытается найти спасение в "разгуле", но тщётно. И вот уже жизнь теряет для него всякую ценность и привлекательность...

С поразительной точностью и лаконичностью автор метит в самое сердце - уверена, такое состояние хотя бы и недолго испытывало большинство из нас. И однажды попав в такой "ад одиночества" выбраться из него очень непросто.

Вот сколько я перечитала восточной литературы за последнее время, изображающей порочных клириков и монахов (Х. Рисаль, Х. Джебран, Ф. Байкурт) - один только Дзэнте оказался вполне даже привлекательным персонажем. Наверное, во многом потому, что грех прелюбодеяния значительно менее вредоносен для окружающих, чем остальные. Хотя было, конечно, любопытно встретить монаха в публичном доме :)

Единственный момент, который меня изрядно поднапряг, - это чтение второго абзаца, в котором рассказчик описывает своего прадеда и все его творческие знакомства. Мне, как человеку только начинающему своё знакомство с культурой Страны Восходящего Солнца, было крайне сложно продираться сквозь всё это обилие сложновыговариваемых имён и наименований. В основном, автор перечисляет там писателей и актёров XIX в., которые возможно до сих пор известны на своей родине, но мне их имена ни о чём не говорили и в целом показались избыточной деталью для столь лаконичного рассказа.

Глубокая философская новелла, которая затронула какие-то особые, потаённые струны моей души. Наверное, потому, что подобно хроникёру "в некотором смысле я сам[а] жертва ада одиночества". Очень достойный текст, который определённо заслуживает внимания.

Он и она в пустом номере шанхайской гостиницы.
Она "причесанной по-европейски, — все это с беспощадной отчетливостью отражается в холодном зеркале. Женщина, видимо, давно уже занята шитьем. Она сидит спиной к зеркалу в скромном шелковом кимоно, из-под рассыпавшихся по плечам волос чуть виден бледный профиль. Видно прозрачное нежное ухо. Между длинными прядями волос."
Слышится плач ребёнка через стену. Она окликает его.
Он"- это мужчина, который в дальнем углу лежит ничком на циновке, укрывшись ватным кимоно, и читает английскую газету. Будто не слыша оклика, он, не отрывая глаз от газеты, стряхивает пепел в стоящую рядом пепельницу."
Она хочет вновь сметить обстановку и переехать в другой номер.
Он пытается его уговорить, но... Идёт дождь. Дождь, смывающий всё прошлое, дождь, дающий надежду на очищение от старого, дождь, вселяющий оптимизм будущего в другой город, куда вскоре должны перевести ЕГО.
А в соседнем номере всё плачет и плачет ребёнок. Он плачет также, как плакал ИХ РЕБЁНОК, КОТОРОГО БОЛЬШЕ НЕТ!!!
Два ребёнка - один в прошлом, другой в настоящем. Один - свой, родной, другой - чужой, живой.
Две матери не могли не познакомиться.
Две матери знали, что сказать друг другу.
Две матери, но такие разные.

Женщина встала со стула и застенчиво поклонилась. Подняв глаза, она увидела худощавую женщину из соседнего номера, о которой только что говорила с горничной.

— Пожалуйста.

Клубок перешел из тонких пальцев в белоснежные пальцы, держащие спицы.

— Какая здесь жара!

Войдя в комнату, Тосико прищурилась от слепящего света.

— Да, даже когда я вяжу, и то приходится прикрывать глаза.

Глядя друг на друга, женщины безмятежно улыбались.

— Какие миленькие носочки!

Голос Тосико звучал спокойно. Но, услышав эти слова, женщина невольно отвела глаза.

— Целых два года не вязала и вот снова взялась за спицы. Некуда девать свободное время.

— А я, даже когда у меня есть свободное время, все равно ленюсь, ничего не делаю.

Женщина бросила вязание на стул и понимающе улыбнулась. Слова Тосико, на первый взгляд такие невинные, причинили ей боль.

— Ваш мальчик... я не ошиблась, мальчик? Сколько ему?

Проводя рукой по волосам, Тосико пристально смотрела на женщину. Плач ребенка, доносившийся из соседней комнаты, еще вчера невыносимый для Тосико, не вызывал в ней сейчас ничего, кроме любопытства. При этом она отчетливо сознавала, что, удовлетворив любопытство, снова начнет страдать. Может быть, она была загипнотизирована своим страданием, как зверек, замирающий перед коброй? Или это больная психика вынудила ее упиваться своим страданием, как упивается подчас болью раненый, когда бередят его рану.

— Только в мае родился.

Ответив, женщина умолкла. Но тут же подняла глаза и продолжала с участием:

— Я слышала, у вас большое горе?

Глаза Тосико повлажнели, она попыталась улыбнуться.

— Да, он заболел пневмонией — все это было, как во сне.

— Действительно, ужасное несчастье. Даже не знаю, как вас утешить.— В глазах женщины блеснули слезы.— Если бы у меня случилось такое, просто не представляю, что бы со мной было.

— Сначала я убивалась, а потом немного успокоилась, что поделаешь?

Обе матери грустно смотрели на солнечные лучи.

Тосико остро чувствовала во время разговора запах материнского молока. А с "раскрасневшегося лица женщины не сходила счастливая улыбка. Это, разумеется, не означало, что она не сочувствует Тосико. Просто она не в силах была удержать рвущуюся наружу материнскую гордость."

Немного позже и уже в другом месте.

Смоковницы и ивы в Юньцзяхуаюане, шелестя на легком послеполуденном ветерке, рассыпают в саду по траве и по земле блики света. Нет, не только по траве и земле. Рассыпают их и по натянутому между смоковницами голубому гамаку, так не гармонирующему с этим садом. И по телу полного мужчины в летних брюках и безрукавке, лежащему в гамаке.

Мужчина держит в руке зажженную сигарету и смотрит на китайскую клетку, висящую на ветке смоковницы. В ней сидит не то рисовка, не то какая-то другая птичка. В бликах света она прыгает с жердочки на жердочку, изредка удивленно поглядывая на мужчину. Мужчина то улыбается и берет сигарету в зубы, то, будто обращаясь к человеку, говорит пичужке: «ну?» или «что тебе?».

Она приносит почту ему. письма все ему, но есть одно и для неё в маленьком, розовом конверте.
Он, сидя в гамаке, мужчина прикусил зубами теперь уже короткую сигарету и стал небрежно просматривать письма. Тосико продолжала стоять, опустив глаза на листок бумаги, такой же розовый, как и конверт. Смоковницы и ивы в Юньцзяхуаюане, шелестя на легком послеполуденном ветерке, рассыпали блики света на этих двух пребывающих в мире людей. Лишь изредка доносился щебет рисовки. Мужчине на плечо села стрекочущая букашка, но тут же улетела..."
Но письмо, присланное ей, содержит ГЛАВНОЕ ИЗВЕСТИЕ!

После недолгого молчания Тосико, не поднимая глаз, неожиданно вскрикнула.

— Послушай, мне пишут, что соседский малыш тоже умер.

— Соседский? — Мужчина насторожился.— Что значит соседский?

— Говорю же, соседский. Помнишь, в шанхайской гостинице?

— А-а, тот самый ребенок? Какая жалость.

— Таким здоровеньким выглядел...

— Чем же он заболел?

— Тоже простудился, пишут. Сначала думали, обычная простуда.

Тосико в возбуждении продолжала быстро читать письмо.

«Когда мы поместили его в больницу, оказалось, что уже поздно...» Совсем как у нас, правда?.. «И уколы делали, и кислород давали, чего только не предпринимали...» Читать дальше?.. «А он только плакал и плакал. Плач его становился все тише, и ночью, в одиннадцать часов пять минут, он перестал дышать. Можете представить себе мое отчаяние...»

Вот и всё.
Вот и оборвалась ещё одна жизнь.
Вот и не стало того маленького ребёнка из шанхайской гостиницы.

НО ТАК ЛИ ЖАЛКО УМЕРШЕГО ТОСИКО?
И ПОЧЕМУ ОНА РЕШАЕТ ПТИЧКУ ВЫПУСТИТЬ НА ВОЛЮ?

Счастливая улыбка... Смерть ребёнка и счастливая улыбка...
Вот здесь и говорит нам Акутагава Рюноскэ ту мысль, что заложена в этой истории.
Вот здесь с тавит перед каждым из нас писатель важный психологический вопрос: "МОЖЕТ ЛИ БЫТЬ ПОЛНОЕ СОПЕРЕЖИВАНИЕ МЕЖ ЛЮДЬМИ и ПОЧЕМУ ТАК ЧАСТО НАШИ СЛОВА ТАК КОНТРАСТНЫ ПОСТУПКАМ?"

Ранний рассказ Акутагавы Рюноскэ как точно отражает нынешнюю ситуацию не только на территории Л.Л., но и в современном искусстве. Но, сначала, конечно к самому рассказу.
Название "Мензура Зоили" сразу отсылает к древнегреческой истории. Мера Зоила. А это был литератор, критик и оратор, имя которого стало нарицательным как КРИТИКА МЕЛОЧНОГО И ЗАВИСТЛИВОГО. Значит, и мера эта совершенно не объективна и зависит только от самих "меряльщиков". А где находится это изобретение? Ну, конечно же, в СТРАНЕ ЗОИЛИИ (перевод тут и не нужен). С учётом того, что:

Местный учёный прославился (наверное, в кавычки это слово надо взять) критикой самого Гомера.

Вот так да, потомок квакающих лягушек (уж, видимо, и язык - то соответствующий) стал КРИТИКАНОМ. А что ж он сам? Что написал-то? Учёный ведь создать что-то должен, а тут - лишь квакающее критиканство.
А далее УЖ ИЗОБРЕТЕНИЕ ЭТОГО "ЧУДНОГО" АГРЕГАТА", КОТОРЫЙ ЦЕННОСТЬ ВСЯКОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ БЫСТРЕНЬКО ОПРЕДЕЛЯЕТ. Положил на весы - и готово! Просто и ясно!!!

Резонный вопрос возникает: А ГДЕ Ж ТАКОЙ ПРИБОР СТАВИТЬ?

В Зоилии поступили весьма разумно, когда без отлагательств оснастили этими аппаратами таможенные посты.

— Это зачем же?

— Чтобы проверять картины и книги, которые ввозятся из-за границы, и запрещать импорт тех, которые ценности не имеют. Говорят, сейчас всё проходит контроль — любые произведения из Японии, Англии, Германии, Австралии, Франции, России, Италии, Испании, Америки, Швеции, Норвегии. Но что-то с Японией дела плоховаты. Хотя на наш — весьма доброжелательный — взгляд, там вроде бы есть неплохие писатели и художники.

Вот оно как! Нечего в Зоилию всякую дребедень провозить! Пусть в Зоилии одни шедевры будут!
Только вот те "ШЕДЕВРЫ", что в Зоилии пишутся, на приборчик этот НЕ КЛАДУТ! Видно, сразу определяют на высшую степень художественности.

В общем, идея рассказа понятна и проста, но...
Но посмотрите вокруг себя.
Но почитайте рекламу очередного литературного "шедевра", что на Л.Л., да на Литресе всегда в переизбытке.
К примеру (не упоминая автора и название книги).

Или вот ещё:

Вот где написаны эти "шедевральные" книжные новинки не так уж и важно, а выпущены в СОВРЕМЕННОЙ ЗОИЛИИ, которая ежедневно обрушивает на каждого читателя тонну таких убогих, но распиаренных книг - макулатур, КОТОРЫЕ ПРОДАТЬ НАДО.
Нельзя эти книги на аппарат Mensura Zoili класть.
Нельзя в них художественную ценность определять.
НЕТ ЕЁ ТАМ и Быть Не Может!
Зачем Шекспира и Толстого рекламировать? Уж лучше своих, новоиспечённых писак, чьи книги неотличимы друг от друга!
Конечно, я, может быть, уж слишком придирчив, но посмотрите на тот поток, который ежедневно льётся нак на Л.Л., так и на Литресе! Лишь изредка вы встретите талантливую книгу и это будет переиздание классики, проверенной временем. А потому - МЫ ВСЕ В ЗОИЛИИ НАХОДИМСЯ! Так то!
Всем ясности ума желаю!
Читайте умные рассказы Акутагавы Рюноскэ и, быть может, они на многое глаза вам откроют.

"Ворота Расёмон" считается одним из самых знаменитых произведений Р. Акутагава. Мне так давно хотелось его прочитать - но я совершенно не представляла, что меня здесь ждёт. Начать с того, что подобно sofka4ever я была почему-то уверена, что это достаточно объёмное произведение, а не короткий рассказ, - хоть я и не смотрела одноимённый фильм А. Куросава. Во-вторых, я ждала чего-то более утончённого и изящного, в духе новеллы "Просвещенный супруг" , а получила совершенно жуткую картинку. И вроде бы всё при нём - глубокий, остросоциальный сюжет, красивый и лаконичный стиль повествования, идеально переданная атмосфера - но какой-то он угнетающий, гадкий. Понимаю, что так оно всё, наверное, и было когда-то, - но рассказ не произвёл на меня должного впечатления.

Средневековая Япония. На старую столицу, Киото, обрушиваются одно за другим всевозможные бедствия - "то землетрясение, то ураган, то пожар, то голод". Доведённые до отчаяния жители разочаровываются в своих ценностях и теряют последние остатки человечности. В городе царит настоящий хаос - разруха, грязь, запустение, по улицам снуют дикие животные, валяются "неприбранные трупы".

И как символ, квинтэссенция всего этого морального и физического разложения общества - над городом возвышаются заброшенные и полуразрушенные ворота Расёмон. Здесь и решил укрыться от дождя несчастный слуга, уволенный хозяином несмотря на многолетнюю верную службу...

А дальше - вполне себе японская достоевщина: есть здесь вопросы в духе "тварь ли я дрожащая или право имею", есть и роковая старуха. Сама атмосфера даже похожа - та же нищета, грязь, безысходность и аморальность. Пронизывающий холод и неутихающий дождь лишь явственнее сближают средневековый Киото с Петербургом Достоевского. Здесь символичен даже чирей на щеке героя, - образ того гнойного процесса нравственного падения, что происходит в его душе, как говорится, налицо. В который раз убеждаюсь, что Р. Акутагава был весьма хорошо знаком с русской классикой: если первый прочитанный у него рассказ "Бататовая каша" показался мне по-чеховски ироничным, то этот оказался по-достоевски душным и удручающим.

Более полугода я посвятил перечитыванию и переосмыслению бессмертных произведений классика японской литературы АКУТАГАВЫ РЮНОСКЭ. Более половины из его наследия я переосмыслил и постарался как можно более полно и глубоко (в меру моих скромных умственных способностей) на них написать рецензии. И вот финальная точка, последний рассказ, что был мной давненько припасён для уверенного смыслового финала этой увлекательной литературной эпопеи.
Почему "Ворота Расёмон"? Очень просто: в этой истории заключено все наше поведенческое сознание, все наши поступки и вся та философия, которую мы часто громоздим сверху простых истин. Но начну я, пожалуй, издалека, начну с одной истории, что была со мной в 1991 году на гос.экзамене по философии в ВУЗе.

1991 год, время перемен, перестройки всего, что было ранее. Первый год в Вузе обязательный Марксизм-Ленинизм заменяют на итоговый экзамен по философии. Те, кто учились тогда, помнить должны, что весь куцый курс делился на ДИАМАТ и ИСТМАТ. Собственно, большой разницы между этими двумя частями не было, т.к. на первом месте стоял материализм, отрицающий идеализм. Потому и вопросы на Госе были из этого курса. Конечно, готовился, читал, но никогда не был знатоком философии в глубоком смысле.
Итак: 13 июня, кабинет 313 и билет я вытягиваю, конечно, № 13. Если на первый вопрос билета о древне-восточной философии я ответил на заученном автомате, то на второй, о главенствовании материального, либо идеалистического начала в советской философии довоенного времени, я отвечал так, как понимал сам. И, что интересно, сумел "завести" комиссию на довольно интересную дискуссию на тему "БЫТИЁ ОПРЕДЕЛЯЕТ СОЗНАНИЕ ЧЕЛОВЕКА, А НЕ НАОБОРОТ". Да, вот такое утверждение дедушки Маркса нашло полное подтверждение в жизни не только моей. Человек ведь может философствовать лишь когда он сыт, доволен, имеет кров над головой, да ещё кошелёк денег.
И вспомнил я эту историю здесь неспроста. Конечно, она является лишь прелюдией к той истории, что описал Рюноскэ. И ЭТА ИСТОРИЯ ТАКЖЕ ПОДТВЕРЖДАЕТ АКСИОМУ О ГЛАВЕНСТВЕ БЫТИЯ НАД СОЗНАНИЕМ ЧЕЛОВЕКА. Ведь человек, по сути своей, слаб и ведёт себя в зависимости от тех условий, в которых находится. А всё остальное можно назвать философией, а можно просто болтовнёй.

Сюжет короткой новеллы и прост, и сложен одновременно.
Старая столица Японии Киото пребывает в разрухе. "Объяснялось это тем, что в течение последних двух-трёх лет на Киото одно за другим обрушивались бедствия – то землетрясение, то ураган, то пожар, то голод. Вот столица и запустела необычайно. Как рассказывают старинные летописи, дошло до того, что стали ломать статуи будд и священную утварь и, свалив в кучу на краю дороги лакированное, покрытое позолотой дерево, продавали его на дрова. "
Некий слуга пережидал дождь под воротами Расёмон.
А надо сказать, что ворота эти в ту пору были скорее воротами в ад, чем тем, что они являют туристам в нынешнее время.

... о поддержании ворот Расёмон, разумеется, никто больше не заботился. И, пользуясь их заброшенностью, здесь жили лисицы и барсуки. Жили воры. Наконец, повелось даже приносить и бросать сюда неприбранные трупы. И когда солнце скрывалось, здесь делалось как-то жутко, и никто не осмеливался подходить к воротам близко.

Зато откуда-то собиралось несчётное множество ворон. Днём они с карканьем описывали круги над высоко загнутыми концами конька кровли. Под вечер, когда небо над воротами алело зарёй, птицы выделялись на нём чётко, точно рассыпанные зёрна кунжута. Вороны, разумеется, прилетали клевать трупы в верхнем ярусе ворот. Впрочем, на этот раз, должно быть из-за позднего часа, ни одной не было видно. Только на полуобрушенных каменных ступенях, в трещинах которых проросла высокая трава, кое-где белел высохший вороний помет. Слуга в застиранной синей одежде, усевшись на самой верхней, седьмой, ступеньке, то и дело потрагивал рукой чирей, выскочивший на правой щеке, и рассеянно смотрел на дождь.

Да, слуга, спрятавшись в столь жутком месте, не знал, что делать ему дальше, ведь хозяин, которому он служил верой и правдой, уволил слугу. Что теперь ему делать? Как жить дальше? Чем заниматься?
... А дождь всё не прекращался, он лил и лил на улицу Судзаку.
Тёмный вечер, приближаясь не сулил ничего хорошего.
Как пережить этот день?

Но вором слуга ведь никогда и не был.

Слуга громко чихнул и устало поднялся. В Киото в час вечерней прохлады было так холодно, что мечталось о печке. Ветер вместе с темнотой свободно гулял между столбами ворот. Сверчок, сидевший на красном лакированном столбе, уже куда-то скрылся.

Втянув шею и приподняв плечи в синем кимоно, надетом поверх жёлтой нательной безрукавки, слуга оглянулся кругом: он подумал, что если бы здесь нашлось место, где можно было бы спокойно выспаться, укрывшись от дождя и не боясь человеческих глаз, то стоило бы остаться здесь на ночь. Тут, к счастью, он заметил широкую лестницу, тоже покрытую красным лаком, ведущую в башню над воротами. Наверху если и были люди, то только мертвецы. Придерживая висевший на боку меч, чтобы он не выскользнул из ножен, слуга поставил ногу в соломенной дзори на нижнюю ступеньку.

СТАРУХА СРЕДЬ МЕРТВЕЦОВ!!! СТАРУХА ВОЛОСЫ РВЁТ У МЁРТВЫХ!!!
Картина, достойная самого жуткого фильма, но это не фильм, а реальность.
ЗАЧЕМ ОНА ЭТО ДЕЛАЕТ?
Вот здесь я должен в повествовании и остановиться. Остановиться на самом жутком, интересном и поворотном месте, которое перевернёт не только ПОНЯТИЯ ДОБРА И ЗЛА, не только ПОНЯТИЯ ЭТИКИ, не только ПОНЯТИЯ СУЩНОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ, но и поставит вечный вопрос О НЕЗНАНИИ САМОГО СЕБЯ КАЖДЫМ ИЗ НАС.

Вот тут самое время вновь вспомнить Карла Маркса, который нынче не в почёте, но который верно писал, что: "Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание".
Прочтите эту историю и задайте себе простой вопрос: "А как бы поступили вы, чтоб не умереть от голода?"