Миссис Дэллоуэй

Миссис Дэллоуэй - это роман, написанный британской писательницей Вирджинией Вулф и опубликованный 14 мая 1925 года, когда Британия имела дело с травмой после Первой мировой войны. В основе этого романа заложен феминизм с идеальным сочетанием художественных и эмоциональных ценностей в правильных пропорциях с харизматичным и обоснованным подходом к характеристике ключевого воображаемого персонажа романа Миссис Клариссы Дэллоуэй. Вирджиния Вулф успешно загипнотизировала роль миссис Клариссы Дэллоуэй в сознании читателей, и никогда, ни в какой момент, не возникало никаких сбоев или путаницы, хотя роман переключается между прошлым и настоящим и был представлен в лучшем виде, не ставя под угрозу знания читателей. Вульф установил особый стиль и подход при представлении этого романа и поддерживал его на протяжении всего романа, объединяя всех персонажей и тесно связывая каждую сцену, как Теория хаоса.

Этот роман также показывает мощь Британии и ее роль в колониальную эпоху,и, возможно, этот роман был инструментальным или специально предназначенным для преодоления стресса Британии после Первой мировой войны. Она также демонстрирует роль женщин в британском обществе и их влияние на британскую политическую иерархию. Ключевой персонаж Миссис Дэллоуэй происходит из британского высшего светского общества, и другие персонажи, вращающиеся вокруг этого ключевого персонажа, также находятся на том же уровне, и таким образом Вульф значительно уточняет, что в конце 20-х годов роль женщины была современной, независимой и устанавливала новые ориентиры в британском обществе. Роман также указывает на существенное различие между аристократическим обществом, которым обладала Британия с превосходством, и обществом низшего среднего класса, которые были основой всего британского колониального и промышленного успеха. Это различие было прекрасно показано путем соотнесения этих событий с катастрофой после Первой мировой войны. Вульф указывает, что британское аристократическое общество не было радикально затронуто Первой мировой войной и пожинало плоды британского колониального богатства, но средний класс сильно страдал, поскольку людям приходилось иметь дело с умственной и эмоциональной болью, которую им подарила война. Однако Вульф прекрасно пытался убедить читателей в том, что не только семья среднего класса, но и богатое аристократическое общество страдает, подчеркивая травму одиночества, преследующую героиню романа Клариссу, происходящую из аристократического происхождения.

Вульф успешно переносит своих читателей в трансгосударство, где читатели ощущают силу материалистического мира и конъюнктурное отношение исторического и политического гнева, которым подпитывается война. Вульф описывает, что колониальное отношение Британии может установить новый мировой порядок и помочь Британии пожинать свои плоды в долгосрочной перспективе. Теоретически это может принести пользу в долгосрочной перспективе, но это также приведет в ярость людей других миров, которые в равной степени пытаются конкурировать с Британией и за эгоистическое дело, которое Вульф объединяет все это, приводя концепцию теории Дарвина, которая означает "выживание наиболее приспособленных", и формируя эту концепцию с потоком, приводя мягкий аргумент, который Кларисса имеет над леди, которая пытается обратиться в христианство.

Атеистическая догма в романе

Читатель этой современной эпохи должен был бы представить себе страдания и лишения, которые пережил бы в те времена один из выживших после Первой мировой войны. Там был экономический фон, и люди перемещались в другие страны по своему выбору, и везде были семьи, которые потеряли своих близких в битве. Это была человеческая ошибка, но в конечном счете она была передана Богу и возложила на него ответственность за эту войну. Вульф ясно упомянул об этом в романе, Когда Кларисса высказывала свое мнение о религии Мисс Килман, которая пыталась обратить ее в свою веру. Она подавала пример войны и считала Бога ответственным за нее. В какой-то момент мнение общей массы того времени было выражено указанием: "где был Бог, когда люди убивали друг друга?”

Шекспир в качестве центрального мотива

Как уже упоминалось, Кларисса несколько раз повторяет в романе строчку из Цимбелина, чтобы успокоиться, когда у нее появляются мысли о смерти. Но это не единственный раз, когда Шекспир появляется в романе. Напротив, его многочисленные проявления внушают надежду, потому что они могут представлять собой концепцию поиска утешения в искусстве. Септимус, например, утверждает, что он очень ценил Шекспира и даже хотел стать поэтом, но с тех пор, как он потерял всякую надежду, он больше не находит утешения в поэзии. Поэзия Шекспира включает в себя множество эмоций, которые полностью подчеркивают чувствительность Клариссы и Септимуса. Напротив, Ричард Дэллоуэй и Леди Брутон не читают и не ценят Шекспира. Вот как еще раз иллюстрируется разрыв между консервативными и более современными людьми.

Кларисса также использовала цитату из Отелло во время лета в Буртоне, когда она еще не была замужем за Ричардом Дэллоуэем и открыто делилась своими мыслями. Она провела это лето вместе со своей самой близкой подругой Салли Сетон, и когда она собирается встретиться с ней за ужином, она говорит:

.(Отелло, II-1). Отелло - это еще одна трагедия Шекспира. Отелло, обманутый своим слугой Яго, верит, что у его жены, Дездемоны, был роман. В результате Отелло убивает Дездемону, а затем совершает самоубийство. Отелло произносит эти процитированные слова в момент чистой любви и счастья, прежде чем происходит все трагическое.Таким образом, когда Кларисса использует эту цитату, она, с одной стороны, указывает на то, что должно произойти нечто трагическое, а с другой-иллюстрирует великую любовь, которую Кларисса всегда испытывала (и до сих пор испытывает) к Салли Сетон. Во время ужина Кларисса была представлена Ричарду Дэллоуэю, и поэтому этот момент знаменует конец отношений Клариссы с Салли и начало ее собственной личной трагедии.

Все эти описанные встречи с Шекспиром на протяжении всей книги оправдывают, почему он и его литературные произведения можно рассматривать как центральный мотив.

Если честно, никак не могу успокоиться: настолько потрясена «психологической поэмой» Вирджинии Вулф – «На маяк». Не могла даже предположить, сколько же неожиданностей преподнесет это произведение.

Такая пронзительная грусть, неожиданно захватывает тебя, с каждой строчкой все глубже и глубже, связывает, даже заковывает своими личными воспоминаниями, так сильно щемит сердце и не может успокоиться от нахлынувших воспоминаний. И твоя собственная память, потревоженная, разбуженная гениальным «потоком сознания» Вулф заставляет тебя трепетать и вспоминать, вспоминать, вспоминать… До бесконечности.

«Тоска набухала». « Мы гибли, каждый одинок». «Сердце перестукнуло, оборвалось и заныло». « Ведь бывают же такие минуты, когда нет ни мыслей, ни чувств. Но когда нет ни мыслей, ни чувств – где ты тогда»? Это Вирджиния Вулф.

14 мая 1925 года Вирджиния Вулф записала в своем дневнике: «У меня окончательно сложилось желание заняться романом «На маяк». Он должен быть довольно коротким; в нем будет подробный портрет отца; и матери; и Сент-Ивза; и моего детства; и всего того, без чего нет моих романов – жизни, смерти и т.д. Однако в центре будет отец, сидящий в лодке, декламирующий. Мы гибнем, каждый сам по себе, а он в это время бьет умирающую макрель. Но я должна обуздать себя. Сначала нужно дать «Маяку» закипеть, добавляя по несколько фраз между чаем и обедом, пока он не забурлит. В нем все время должно слышаться море». В «Маяке» я бы хотела еще мельче раздробить чувства».

Моя теория бытия состоит в том, что реальное действо практически не существует – и время тоже не существует. И еще. Метод гладкости неправильный; ничего гладкого не бывает даже в мыслях

5 мая 1927 года. « Книга вышла. Мы продали 1690 экземпляров. Теперь книга на своих ногах». Два года творческих поисков, мучительных переживаний, самокопаний и усталость. И масса сомнений.

Да, такие книги, которые берут твою душу в плен, пишутся годами, пропуская их через свое сердце, писатель самоотверженно отдает часть себя, а умный, чуткий читатель принимает этот дар. Когда человек читает, его мозг напоминает пропеллер самолета, невидимый, быстрый и неосознанный, но такое состояние достигается весьма редко.
А что еще делать комару, попавшему на острие травинки? Писать. Вулф.

Я решил, что обязательно прочитаю "Миссис Дэллоуэй". Книга и так давно на примете. Надо еще рецензию написать; другие читать будут. И вдобавок, думал я, какой стиль — поток сознания, будто нарочно поджидающий читателя.

Но только — только непонятно, отчего мне вдруг так не понравилось это произведение? Произведение, занимающее почетное и, конечно же, неоспоримое место в сокровищнице мировой литературы, бесспорный образчик классического романа. Как кто-то, кто потерял в траве жемчужину или бриллиант и, раздвигая высокие стебли, все ищет, ищет напрасно и наконец обнаруживает пропажу у самых корней, так и я внимательно искал, перебирал причины; нет, это не из-за языка, которым написана книга; подумаешь, поток сознания, ну и пусть (ведь Фолкнером я восхищаюсь); это факт. А тут чувство какое-то, неприятное чувство примешано, которое было, наверное, уже в самом начале чтения. Но что здесь такого ненатурального? Миссис Дэллоуэй. А! Персонажи! Вот оно! Действующие лица! Все они какие-то нелепые, я не увидел за ними характеров, не понял первопричины, по которой они все вместе собрались на страницах романа. Вот оно! Вот!

Вирджиния Вулф, "так любящая слова", в действительности показалась мне лишь умелым фокусником, который этими самыми словами играет; жонглирует ими; вынимает из шляпы своего творчества то те, то другие фразы; красивые, но не несущие в себе глубокого смысла; они лишь обрамление для пустой истории с пустыми героями. Бесконечные переплетения слов, которые оформляются в огромные, растянутые на полстраницы предложения, смысл которых можно понять лишь благодаря многочисленным знакам препинания — да, именно они являются единственным остовом всей книги в том виде, в каком это увидел я. Писательница предстала передо мной в роли человека, который виртуозно владеет языком, умеет передать мельчайшие детали по-настоящему образно, но — забывает о главной своей цели, увлекшись экспериментами со средствами, которые должны к этой цели вести.

Сама же Кларисса Дэллоуэй, которой "люди нравятся больше капусты", но в восприятии который и любовь, и религия "омерзительны и та и другая" (и если второе я могу понять и принять, то ее неумение любить — любить как мать, как жена — вызывает во мне чуть ли не отторжение) стала для меня особой неискренней; я не смог поверить, что она — живой человек, а не просто образ, сотворенный умелой Вирджинией Вулф при помощи своего таланта играть словами. Эта женщина уверена, что "единственный дар ее — чувствовать, почти угадывать людей", а еще — "приносить жертвы", ибо "больше ей ничего не дано хоть сколько-то стоящего"; в действительности же она не способна распознать даже чувства своей родной дочери, не говоря уже о других людях, которые, в ее представлении, не более чем гости на приеме. Другие персонажи, с их напускными проблемами и переживаниями, вообще не вызывают у меня каких бы то ни было чувств; это всего-навсего марионетки, которые держатся на ниточках из туго сплетенных слов.

Возможно, у меня отсутствует чувство пропорции, которое стало идолом для сэра Уильяма Брэдшоу и которое так боялась утратить леди Брутн; возможно, именно этого не хватило мне для понимая великого замысла Вирджинии Вулф и характера Клариссы Дэллоуэй? Но, по крайней мере, во мне не пустила корни богиня, имя которой — Жажда-всех-обратить; скажу больше, эта дама свила гнездышко в сердце самой Клариссы, ибо она, хоть и утверждает обратное, не способна уважать людей, которые хотят быть сами собою. В отвлеченном смысла — да, ее умиляет старушка напротив, которая поднимается по лестнице и выглядывает в окно, но, когда речь заходит о непосредственном ее окружении, миссис Дэллоуэй глубоко противна та же мисс Килман — толстая, безобразная женщина, которая единственная из всех на страницах книги умеет страдать; пусть и самозабвенно, эгоистично, но все же — страдать по-настоящему, а не из-за выдуманных горестей, которыми тешатся другие действующие лица. Страдать из-за своей веры, из-за Элизабет, из-за немцев, из-за еды, ставшей для нее "единственным утешением"; другие же могут страдать лишь из-за своих приемов; из-за того, попадет ли их письмо в "Таймс"; из-за того, какое ожерелье подарить жене — просто так, без повода; или из-за того, как лучше сказать этой жене: "Я тебя люблю". И больше в них нет ничего.

Так что роман Вирджинии Вулф остался мною не понят, не оценен, и да простит она мне мое неумелое подражание ее изощренному стилю, а также многочисленные цитаты — прямые и не очень, — которые стали единственной причиной поставить две звезды вместо одной, ибо подобные изыскания, пусть и занимающие не более 200 страниц, не вызывают во мне восхищения.

Историю Флаша нужно читать невинным. Если вы читали что-то у Вулф, если знакомы с ее биографией, если даже просто читали/смотрели, не знаю, "Часы" - все, шанс упущен. Не насладиться непосредственным, полным жизни и очарования повествованием о непоседливой, аристократичной, преданной собачке, не познакомиться с жизнью поэтессы Элизабет Барретт Браунинг.

Вместо этого с громким "бзз" в голове начинают роиться вопросы - и первые, естественные, возможно даже верные ответы на них приходят быстро и завязаны, как обычно, на положении женщины в обществе, положении женщины-писательницы, социальной иерархии вообще. Привет, Флаш.

Для начала вот какой вопрос: почему биография Б.Б. не рассказана обычным способом, через отстраненного повествователя? Почему в крайнем случае не через друга или даже вымышленного персонажа?

Здесь у меня сразу два объяснения, друг другу не противоречащих, а напротив, подкрепляющих. На орбите Б.Б. не мог вертеться мужчина - он у Вулф, куда деваться, он пусть и не враг, но антагонист, Другой, Безликий человек в черном (даже если с желтыми перчатками), он банально не расскажет историю Б.Б. Если бы Вулф сделала рассказчиком женщину, это добавило бы еще одно мутное стекло, т.к. сама рассказчица была бы продуктом общества, и ее взгляд на поэтессу неизбежно оказался бы не просто субъективным, а откровенно искажающим, может даже до противоположности образа. Был нужен кто-то формально вне социальных рамок - кто же еще, как не Флаш?

В то же время, формально оставаясь вне, на самом деле Флаш заставляет взглянуть шире на эти самые рамки. Как Б.Б., как Вулф были в общем жертвами маскулинноориентированного общества, то есть находились в нем на дне, так Флаш оказался низшей ступенью общества человекоориентированного. То есть, с одной стороны, Флаш может рассказать о Б.Б. объективно, с другой - его образ дублирует то, что в фигуре Б.Б. в этом повествовании не так заметно, зато на деле безоговорочно существовало и для В.В., разделявшей эту ступень с Элизабет и Флашем, было очевидно.

В таком случае, кто же такой Флаш? В первой же главе он утверждается отцом - в весьма юном возрасте, еще в подчинении у мисс Митфорд, когда он мог бегать по полям и наслаждаться свободой. В Лондоне же границы его пола начинают стираться и остаются размытыми еще долго - в доме на Уимпол-стрит их банально некому определить до того самого момента, когда, уже в Италии, его и без того неопределенную принадлежность к тому или иному полу и вовсе не подвергают весьма конкретной пытке. Другой, Черный человек в желтых перчатках, он же "Роберт", "мой муж", мистер Браунинг, патриарх, для спасения от блох стрижет Флаша почти наголо. Флаш ощущает это как лишение признака собственного аристократизма, но нет ли в этом скорее унижения доминантным самцом более слабого?

Впрочем, лишившись шерсти, Флаш вовсе не переживает глубокой травмы, а лишь недолгое расстройство, что намекает на неправильную изначальную расстановку ролей, а затем ощущает свободу, как будто существо, вырвавшееся из заданных социальных рамок. И вообще-то из рамок пола тоже. Без иронии, я так и вижу, как В.В. могла улыбнуться такому исходу. Более того, потеряв пол и границы, Флаш удивительным образом прогрессирует. С того момента он начинает "разговаривать", пусть с другими собаками. В одном месте книги он прямо берет на себя человеческие функции, предпочитая скучному вечеру чтение. К сожалению, общество, даже в лице благоволящей к Флашу Б.Б. все еще считает его ниже себя, неспособное осознать его ущемленное положение и свое - привилегированное. Так, Б.Б. сама готова увидеть призрачную руку и при этом не заметить рядом собаку из плоти и крови.

Тут я немного начинаю путаться во всех социальных и гендерных ролях и не могу не задать себе следующий вопрос - а кто во всем этом сама Вирджиния Вулф? Флаш, ущемленное, хоть и любимое существо или Элизабет Барретт Браунинг, болезненная писательница? У меня нет определенного ответа, но я склоняюсь к Флашу. Он ведь все же, несмотря на низшее положение, был весьма благороден - идентифицироваться с ним пусть и грустно, но не стыдно. А Б.Б. выступала в роли хозяйки (хотя, конечно, отстраненный взгляд Флаша все равно давал понять ее собственное положение, которое никому в голову не пришло бы назвать привилегированным), роли, в которой В.В. твердо стоять на ногах как персонаж не смогла бы. На тот же ответ намекает эпизод беременности и родов Б.Б. - у В.В. нет ни единой строчки сопереживания; беременность заключается в выдвигаемых ящиках комода и ожидании - о самой поэтессе ни слова. Так же в стороне Флаш переживает и роды, сделав лишь потом, увидев уже ужасного малыша, вывод, что "миссис Браунинг стала двумя людьми". Заседание Палаты лордов В.В. написала бы менее отстраненно.

"Флаш" при этом - вовсе не введение в творчество Вулф и не "Вулф для чайников". При всех проростках более привычной Вулф он все же стоит особняком, хотя не лишен прелести. Переливы и дуновения зрелого творчества, конечно, мелькают там и тут - особенно в отрывке, где описывается флашево восприятие запахов, мимолетных и переменчивых, как смена мыслей в той же "Миссис Дэллоуэй".

"На маяк" - это классический английский роман (т.е. описывающий жизнь доброго семейства и близжайших друзей дома), сокращенный до невозможных размеров. Во времени: вместо судеб одного-трех поколений - два дня с промежутком в 10 лет; в пространстве: нет никаких материков, городов и дорог, только небольшой дом с садом на неизвестном (но обитаемом) острове, а чуть дальше от берега маяк. Персонажей у Вулф тоже не так много, даже и запутаться не в чем: миссис и мистер Рэмзи, их дети, Лили Бриско и еще три-четыре имени. И в целом размах, к счастью, не джойсовский - всего 200 страниц книжки карманного формата.

Но то, к чему нужно быть готовым и к чему сложнее всего привыкнуть, - Вулф не оставляет читателю ни толики старой английской прозы. Ни фразы, ни тона, ни шутки. Нет четких портретов, родословных, нет диалогов и слов повествователя, классической прозы - нет.
Это роман-эмоция, роман-мысль, роман восприятия, роман с восприятием. Автор не рассказывает нам о чувствах миссис Рэмзи или Лили Бриско, да и сами герои ничего не говорят, они просто переживают, проживают это время, а читатель это со-чувствует. Он просто видит мир глазами персонажей, нет никаких объективных оценок, так же как нет посредника между читателем и героем (вот уж истинная смерть автора).

Ведь бывают же такие минуты, когда нет ни мыслей, ни чувств. Но когда нет ни мыслей, ни чувств - где ты тогда?

Эта фраза из третьей, заключительной части как нельзя лучше описывает все произведение. Для Вулф человек - это не статус, деньги, работа, это даже не его семья; человек - это его мировосприятие.

***

Я бы посоветовала прочитать "На маяк" хотя бы ради фантастических сравнений и неожиданно замеченных мелочах из жизни:

<...> и она не успевала за ними, как не успевает за разогнавшимся голосом растерянный карандаш <...>

<...> снова глядя на урну с красными никнущими геранями, которые так часто оттеняли ход его мыслей и хранили их на листах, как попавшие под руку в угаре чтенья клочки бумаги хранят наши записи <...>

<...> и тут в ее мыслях застряла колючка; и, распутав душевный колтун, она обнаружила - вот: одна женщина когда-то ее обвиняла <...>

Хочется заметить, что перевод 89 года отличный. Не читала в оригинале, но по крайней мере могу сказать, что русский текст читается как великолепное художественное произведение, а не как подстрочник школьного сочинения (чем зачастую кажется современная зарубежная литература в переводе на русский).

Эта литература, которую надо знать как читать. Здесь правда есть ощущение, что сюжет и основные действия вырезали. Когда посмотрела лекцию Андрея Аствацатурова, поняла, что текст написан так специально — Верджиния боролась с сюжетом как явлением. Написано все импрессионистки, широкими или небольшими мазками, чтобы выделить яркость моментов и передать от них впечатления. 

Текст очень поэтичен и через различные метафоры передает красочность момента. Но сами моменты как будто отсутствуют, поэтому, когда не видишь, что произошло, не видишь основы, по котором случились эмоции и впечатления, этому либо не веришь, либо не проникаешься. Поэтому текст не вызвал у меня эмоций и впечатлений. Солнце всходит и заходит — ок, птицы поют — ок, но я это ощущаю каждый день.

Сильный психологизм напомнил тексты Толстого, и я была удивлена, когда узнала, что Верджиния считала себя его ученицей. Особенно встреча Питера Уолша и Клариссы напомнила его тексты. Наверное, английская литература правда многое подчерпнула из русской.

Перескакивание с персонажа на персонажа, которые находятся в одном парке, мне далось легко. Даже сиюминутный, казалось, персонаж тут раскрывается и ему уделяется много внимания, поэтому не скажу, что тут есть какой-то четкий один или два главных героя.

В общем, книга дарит новый опыт взаимодействия с текстом, но для меня важный критерий книги является то, буду ли я к ней возвращаться. Мне кажется, я запомню ее как феномен интересной техники, но перечитывать и искать что-то новое для себя не захочется. 

Вот и состоялось мое знакомство с Вирджинией Вулф и думаю, что к автору я больше не намерена возвращаться.

Несколько страниц я совершенно не могла вникнуть в сюжет и разобраться в героях произведения, но это лишь пол беды. Сама конструкция предложений, стиль написания-явно не для меня.

Возникало ощущение, что словно я совсем не понимаю историю и главную мысль произведения (согласитесь, что это не самое приятная чувство, которое может возникнуть во время чтения).

Да, глубоко. Да, действительно есть интересные и важные мысли. Но лучше я перечитаю того же Камю, либо другого автора, который пишет на довольно философские темы, чем через тернии буду пытаться понять Вулф и ее героев.

Возможно, что со временем я поменяю свой взгляд на автора, но в данный момент я не готова продолжать знакомство.

Все преходяще: красота, жизнь, смерть, любовь, и от наших потуг зависит столь мало... что мы готовы еще и еще раз дать шанс еще чему-то, пусть в житейском, неглобальном смысле, повернуть оглобли судьбы, авось вынесет нелегкая!

Как от "Миссис Делоуэй" я пребывала в недоумении, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, так здесь было просто приятно читать, следуя за каждым шагом героев, движениями души и мыслей. Вроде бы ни о чем и обо всем. Здесь нет какой-то главенствующей мысли, они приходят и уходят, глаз останавливается на них, чтоб подумать и переварить, и все ж это правда, все то, о чем думается, что наблюдается, чем возмущаются или радуются все обитатели, проходящие чередой перед нами.

А еще в чем-то "на маяк!" звучит, как "в Москву, в Москву!", лелея за этим призывом - что? попытку что-то изменить? или хотя бы увидеть, что за ней стоит...