Bend sinister. Романы

Я не могу поставить этому роману какую бы то ни было оценку просто потому, что он вообще никак меня не затронул. Ну не мое это - обывательские зарисовки из жизни неустроенного эмигранта. И пусть роман хоть тысячу раз распланирован, рассчитан и закольцован, пусть он наполнен смыслами (тайными и/или явными) - он все равно остался для меня ни-ка-ким.

Это конечно прекрасно, что критики, переводчики и прочие очень умные люди все расписали в предисловиях и послесловиях; что вспомнили другие работы Набокова; что притянули сюда кучу философии и философствования... Рада за них.

А я... я по прежнему не понимаю, почему переводчикам приходится корпеть над романами автора, чтобы их мог прочитать русскоязычный читатель. Почему им приходится штудировать русские романы Набокова, чтобы отыскать там обороты, которые автор когда-то использовал, чтобы переводы его англоязычных работ сохранили "авторский" стиль в переводе на русский.

Это Набоков говорил о себе. И то же самое, другими словами в романе - о Пнине. Сколько в герое автора? Я не знаю. И мне все равно.

Автор хотел, чтобы читатель пожалел героя-автора? Чтобы испытал к нему сочувствие? И снова - нет. Мне было просто скучно.

Увы.

Изысканная красота стиля Набокова, когда каждое слово на своем месте, каждая фраза прекрасна в своем совершенстве, каждый звук силен и настойчив. И настойчивое , глубокое и очень тяжелое содержание в этой антиутопии - втором англоязычном романе Набокова, и первом, написанном в Америке.

Я долго искала подходящее слово для того, чтобы хоть как-то передать завораживающую темную глубину этой прекрасной вещи. Почему то слово "настойчивость" показалось подходящим и обрело смысл, хотя это конечно же не единственный ключик к сильнейшему тексту.

Я не люблю пересказывать книги. Особенно Набокова. Этот роман стоит особняком и по всей очевидности не очень популярен.. А между тем здесь столько всего зарыто, такая напряженная работа требуется от читателя на каждую единицу текста, каждая новая глава повергает в такое количество мыслей, чувств, эмоций. Напряжение не оставляет и не дает продвигаться быстро, требует перечитывания и доосмысления.

Дмитрий Быков в одной из своих лекций сказал, что этот роман Набокова очень сильно недооценен. Я полностью с ним согласна. Роман прекрасен, читать его очень больно, но это какая то творческая боль что ли, из нее рождаются настоящие мысли о жизни, о добре и зле, об искусстве и литературе. О литературе в нашей жизни.

На самом деле, ничто не вопрос стиля. Изначально все хаос и боль от захлестывающих тебя нитей чужих судеб. Перепутанных сетей, где бьешься оглушенной рыбой, пока не является проводник мировой гармонии. И все освещается: видишь яснее, можешь дышать, имеешь силы идти. Их много, таких людей-маяков, они разные. Для кого-то Боэций и Кьеркегор, для другого Зеланд и Свияш, а кому Кафка и Набоков.

"Под знаком незаконнорожденных"  в конгениальном со всем, кроме заглавия, переводе - это Bend Sinister, второй английский и самый кафкианский  роман Набокова. Невыносимой горечи смысл, облеченный божественной прозой. Книга, которая отчаянно нуждается в том, чтобы кто-то рассказал о ней, хотя бы вполовину, хоть на десятую, сотую часть так хорошо, как она того заслуживает. Я постараюсь и начну с названия.

"Bend Sinister" в геральдике, где для цвета и расположения любой детали есть свое значение -  это лента, которая пересекает герб из верхнего правого угла в нижний левый, означая незаконнорожденного отпрыска. Бастарда. И хотя Набоков говорил: "Изъян названия в том, что оно побуждает читателя, ищущего в книге "общие идеи", отыскивать их и в этом романе»,  - отказаться от возможности интерпретировать заглавие, которое автор зачем-то же сделал именно таким, значило бы отказ от попытки осмыслить. В моем понимании - "под властью ублюдков".

Теперь о содержании. Ученый с мировым именем  Адам Круг один воспитывает восьмилетнего сына Давида после смерти любимой жены Ольги. В его стране недавно произошла революция, в результате которой к власти пришел бывший одноклассник Круга,  Падук. Установившийся строй Эквилизм провозглашает общее равенство, отрицая качественные различия между людьми ( а - приставка отмены, quality - качество). Столица переименована в Падукград (ничего не напоминает?).

Падук, над которым яркий одаренный популярный Круг в школе насмехался, прозвав Жабой, намерен теперь поставить его авторитет и влияние на службу моральному оправданию своей идеологии. Диктатуры во все времена широко пользовались этим приемом. Адам, однако, отказывается, он вообще не готов воспринимать Жабу всерьез, и очень зря. Сначала его лишают возможности работать. Потом арестовывают всех друзей и единомышленников. После внедряют в его дом служанку, агента ГБ (гимназических бригад, род гитлерюгенда) нимфетку Мариэтту, которая безрезультатно пытается соблазнить хозяина.

И в тот самый момент, когда Круг, ненавидящий ухватки развязной девицы, готов уступить разожженной ее натиском похоти, собственно - уступает, в дом врываются юнцы из ГБ, Круга увозят, а Давид остается дома под их надзором. Это последняя треть романа, время, когда набоковская витиеватость и словесная  избыточность сменяются экономной емкой, невыносимо больной прозой. А дальше совершенный кошмар, от которого задыхаешься.

В обмен на гарантии безопасности для Давида, Круг соглашается на роль буревестника революции и рупора системы, однако ребенка, отдают на растерзание самым отъявленным мерзавцам из числа уголовников (а вот не обзывай диктатора жабой, умник). Под запись на кинопленку. Которую после демонстрируют отцу, с извинениями - ошибочка, мол, вышла. Бывает: лес рубят - щепки летят. Но мы устроим вашему мальчику пышные похороны и поставим дорогой памятник, а виновных ГБ-шников вы можете уничтожить собственными руками. Круг сходит с ума и застрелен при попытке убить Падука.

Это все. Окончание разрывает душу в клочья, при том, что первые две трети изысканная словесная эквилибристика, которую лучше бы не браться  читать неподготовленному человеку. Проза той степени смысловой насыщенности и стилистической изощренности, какая ментально- недостаточным читателем воспринимается как личное оскорбление. И нет, это не для того, чтобы обидеть, но за тем, чтобы дать представление о мире, в котором обитали Круг и Ольга, частью которого должен был стать Давид. Как бы понятнее - таком, в котором у радуги не семь, а семьдесят оттенков.

И, наконец, о русском переводе романа. Сергей Борисович Ильин был гениальным переводчиком, возможно единственным, достойным переводить Набокова, и с Bend Sinister в очередной раз блестяще это доказал.

Абстракции Набокова не всегда бывают понятными, но его талант прозаика отрицать нельзя. В каждом своём произведении писатель отличается, его трудно узнавать, но это профессионализм и редкое дарование, хотя некоторые читатели воспринимают такую особенность как недостаток.
Странный и неоднородный роман. О чём он? О власти, об ошибках и недочётах государственной системы, которые превращают человеческую жизнь в ад. Набоков возмущён общественными укладами, ценностями властителей, их глупостью, жестокостью и неумением признавать собственную несостоятельность и самодурство.
Набоков – поэт. С самого начала чтения романа я погружаюсь в детальное описание лужи, в рисунок текста, в художественный этюд и тону. Можно ли утонуть в луже? В набоковской, можно.
Только послушайте:

По-моему, это какое-то волшебство! Детальная пейзажная лирика в прозе Набокова совершенна! Писатель мастерски описывает всё, что видит, совершенно обыденные вещи и заставляет читателя взглянуть на окружающий мир по-новому.

Несмотря на то что при Открытии Олимпиады в видеоазбуке ценностей России на букву "Н" был Набоков, это мой первый опыт знакомства с автором, можно сказать, читательский дебют. Интуитивно я подозревал, что творчество писателя должно понравиться, и оно займет достойное место на моей читательской полке. Так и вышло.

Что нового я вынес из чтения данного произведения? Набоков несомненно обращается к русской классической традиции, но с поворотом к европейским модернистам. Начинается роман как произведение о маленьком человеке, постепенно переходящее в campus-novel. Начало напомнило мне прозу Зингера - рассказ о лекторе, путешествующем в поезде. Действие усложняется и произведение становится ироничной игрой, где марионетки автора - рассказчик-персонаж-автор и персонаж-герой. Акценты постоянно смещаются. И мне стало очевидно, что субъективная картина, рисующаяся воображением рассказчика может быть искаженной (ладно, некоторая доля понимания возникла, благодаря плодотворной дискуссии в блоге френда). Похожий прием встречал у Кадзуо Исигуро в "Художнике зыбкого мира", когда сознание героя сыграло со мной шутку и субъективная картина, нарисованная персонажем, потеряла четкость и стала "зыбкой", как ночной мир рисунков художника Исигуро. Но вернемся к моему Набокову. Набоков... Игра автора с персонажами усложняется темой двойничества, и она же отчасти доводит искажение до видимого предела. Двойничество - частая тема литературы, истоки которой можно найти в романтизме. В русской литературе я впервые столкнулся с ней в рассказе Достоевского "Двойник". Но если у Федора Михайловича произведение носит некий мистический оттенок, то у Набокова - психологический. Кто видел "Отчаяние" Фассбиндера по роману автора, а может читал другие произведения (сошлюсь на участника дискуссии, мой-то все ж первый опыт), помнит, что доппельгангер Набокова имеет иллюзорный (шизофренический?) характер. Все эти эксперименты с персонажами, смыслами, формой и есть наиболее интересная черта литературы, интересная мне. Набоков оказался тут не исключением. Viva, автор! Продолжение знакомства с творчеством писателя следует...

Страшная и сложная книга. Читать ее - словно бродить по темным улочкам вскоре после дождя, ощущая на плечах запах сырости и проникновение холода от влаги, постоянно оборачиваясь на каждый шорох, каждое мгновение ожидая нападения из-за угла или просто появления неприятеля. Набокова мне в принципе сложно читать, но пока "Под знаком незаконнорожденных" ставит в этом плане рекорд на фоне других прочитанных у автора произведений.
Антиутопия, фантасмагория, фарс и пророчество в одном лице, у которого еще есть шансы на то, чтобы не сбыться. Это история о городе и гибели, о лидере и философе, о многочисленных буквах, арестах и интеллигенции, образовании и муштре. Это история о семье, потерях и привязанности, любви и единении, когда узы имеют значение. Когда самые страшные строки романа - это строки об отце и сыне. Когда смех, наивность слова и вульгарность пугают страшнее автоматной очереди.

Мне сложно говорить о "Под знаком незаконнорожденных". Разве что повториться, что это сложно для меня чтение, так что пора обложиться критическими статьями и бурить в глубину, чтобы понять как можно больше из прочитанного под переплетом. Квадратные скобки наречий и переводов, мосты и взятки, многочисленные рассуждения и призраки, рожденные потерей, помноженные на мягкое нутро. Набоков, как ты умеешь писать настолько страшные произведения, скажи.

"Пнин" - это что-то чудесное и необычное. Это не такое произведение, что бьет по голове или вообще выбрасывает из реальности. Оно про довольно ничтожного, странного и местами противоречивого человека. Он живет в каком-то своем мире, плохо говорит по английски и имеет особые требования к окружающим. Его нельзя назвать хорошим или плохом, он - не крайность, а какая-то рыхлая середина. Нельзя сказать, что он добр. Чудесным человеком, рубахой парнем язык не поворачивается назвать. Но при всех его мелких корявостях и социальных шероховатостях он неизменно вызывает жалость и теплое чувство.

Что же за человек такой этот Пнин? Он эмигрант. Как водится, хорошо говорит по французски, образован и любит русскую культуру. Изучая образ русского эмигранта в английских газетах, встречала именно такие типажи, только не так глубоко описанные и не такие многогранные. Идем дальше. Был женат, но жена - натура творческая. Она писала стихи и во всю прыть изменяла Пнину, а он ее любил. В общем, ничего нового. Потом она его бросила ради психоаналитика, которого потом тоже бросила. Классика. Женщина эта крайне поверхностна и глупа при всем своем самомнении. Читатель вместе с Набоковым все это понимает и, даже если в жизни таких жалеет, здесь этого сделать не может. Слишком беззащитен Пнин. Читатель просто обязан встать на его сторону. Да и как можно уважать или хорошо относиться к женщине, которая беременная вернулась к мужу от другого мужика, чтобы, на самом деле, только переехать за его счет в Америку. Ужас. А Пнин простил, помучился и простил. И так будет всегда.

Пнин сходится не с людьми, а с книгами. Друзей у него ни одного, зато больше 350 книг в шкафу. Как знакомо. Он постоянно переезжает, потому что не может найти хорошее место. И когда он его находит... Нет, не могу.

Что за магия такая! Я пишу про человека, как уже сказала выше, ничем не примечательного, но он запал мне в душу. Это как с Шекспиром. Толстой на закате жизни написал обличительную статью на Шекспира, обозвав его посредственностью и многими другими нелестными эпитетами (с ним я во многом согласна, кстати), но что-то в этих корявых и странных пьесах есть такого, что людей цепляет уже больше 4 веков. Вот и Пнин такой, он цепляет.

Я небольшой любитель и знаток творчества Набокова. Мне с ним сложно и непонятно. Зубодробительный, многоступенчатый спуск в ад набоковских измышлений, погружают меня в пучины осознания собственного тугодумия, а имея представления о специфической личности автора, понимаешь - это делается нарочно и с издевкой.
Однако, общечеловечески принято, что из зоны комфорта нужно иногда выходить, дабы совсем не превратиться в мякиш умственно и ментально. Потому я и продираюсь сквозь многословный и хлёсткий vocabulary уважаемого Владимира Владимировича, а могла бы чилить в компании какого-нибудь Тилье, который полностью снимает с читателя потребность умственных потуг.

"Под знаком незаконнорожденных" - антиутопия об абсурдной, душащей здравый смысл, тоталитарной диктатуре. Абсурдной, кстати, она кажется до поры, до времени. Однажды утром просыпаешься, читаешь очередные новости и думаешь-хм, сказка превращается в быль, и реализуется это, увы, не в кроссовках Марти Макфлая... ну да ладно, что ж мы тут либеральный срач разводить собирались что-ли? Не в эту смену, господа.

Главный герой романа - Адам Круг, он же - главная жертва, он же - единственный луч свет в темном царстве, он же - философ, мыслитель, уважаемый человек на научном небосводе представленного нам мир, а самое главное, Круг - пассивный оппозиционер действующей власти. Не тот, который с трибуны громогласно кричит "Долой диктатора!", да нет! - вполне себе такой здравый, адекватный человек, живущий свою маленькую жизнь в условиях понимания тотального идиотизма, вершащегося на радость десятку психопатов с комплексом бога и животным страхом утери власти.
Как и любой правящей элите, набоковской диктатуре хочется общественной поддержки ее мер, со стороны интеллектуальной элиты, лицом которой и является наш Круг. А дальше - "Уж мы его – и этак и раз-этак..."

Роман и начинается трагично, и заканчивает не веселее, а я об одном только и думала: "Господи, года идут, а эти придурки даже ничего нового не придумали, все по старой методичке шпарят, какое нам светлое будущее, ребята?"
* тихо матерясь, скатываюсь в либеральный срач

В первую очередь меня насторожило предупреждение редактора о "сохранении ряда особенностей орфографии и пунктуации переводчика". Обычно, ничем хорошим такие предостережения не кончаются. На стописяттретьей ошибке в употреблении предлога без/бес-, не говоря уже о других чудесах орфографии, я не выдержала и поинтересовалась именем автора столь огромного количества издевательств над великим и могучим. Геннадий Барабтарло, прошу любить и жаловать. Профессор русской словесности в Университете Миссури, один из лучших переводчиков Набокова, знакомый с его семьей, и вообще весьма эксцентричный тип. Нам следует еще благодарить его, что он не настоял на публикации его перевода с ереми и ятями, как он поступил с интервью Коммерсанту. Кажется, сам Набоков в своих Лекциях по литературе не раз подчеркивал, что первостепенная задача переводчика - быть невидимым для читателя. Геннадий Барабтарло, видимо, решил проигнорировать это требование маестро, поскольку всю первую половину книги я постоянно чувствовала его потуги: если не в жутком шОлке, то в странных изречениях типа "Удостоверение личности в достоверных околичностях" (как выяснилось, в оригинале это самое обычное curriculum vitae in a nutshell). Потом привыкла, научилась закрывать глаза на ошибки, но ложечки нашлись, а осадок остался.
Теперь о самом произведении.
Очень ненабоковская вещь. Без душераздирающей интриги, без роковой женщины (вернее, куда уж без нее, но она как-то на втором плане), без диких страстей и без грандиозного финала. И все-таки прекрасно. Немного грустно, немного смешно, очень по-человечески и все же гротескно. Серия зарисовок из жизни профессора Тимофея Пнина, эмигранта из "Ленинизированной" России, которого прокатило от Праги до Берлина и в конце концов занесло в США. Трогательного существа, начинающегося с купола загорелой лысины и заканчивающегося несколько неожиданно тонкими ножками с почти женскими ступнями. Вечно воюющего с окружающим миром и предметами в нем: от будильников до застежек. Символичны его взаимоотношения с английским, который он кропотливо изучил, но так и не смог освоить - они прекрасно передают его отношения с чуждой ему нацией. Вообще первая глава просто гениальна, после нее читатель сразу влюбляется в этого неказистого, такого самобытного Пнина. И тем больнее читать дальше, о его несчастной любви ("Я некрасив, неинтересен.. "), о его разочарованиях, о его ностальгии и о маленьких битвах с окружающим миром, из которых он зачастую выходит проигравшим.
Я бы причислила этот роман к тем историям "о маленьком человеке", которые мы изучали в школе. Пнин, конечно, не рядовой обыватель, но частичка его сидит в каждом из нас, смущенно и неудоуменно взирающая на мир, поглощенная в своих собственных "пнинских страстях" (Pninian craving). А Набоков вытащил ее наружу, слепил для нее тело и заставил прожить настоящую жизнь. Вот что получилось. Трогательно, грустно, вдохновленно. Гениально.

Итак, давайте представим с вами два родственных образа: 1) срубленное дерево и 2) пенёк в лесу. Оба они когда-то были здоровым и сильным деревьями. Первое уже умерло, участь второго более незавидна и мрачна. Срубленное дерево не имеет будущего, оно погибло с обоих концов, найдя, однако, в своей смерти спасение, ведь боли оно уже не чувствует. Пенёк между тем, благодаря своим корням, продолжает жить некоторое время после экзекуции. У пенька тоже нет будущего, его лишили веток, ствола, кроны. Единственное, что ему осталось - это связь с корнями, со своим прошлым и ушедшей жизнью. Думаю, фамилия "Пнин" практически у любого человека с русской ментальностью сразу же будет ассоциироваться с пеньком. Пнин связан корнями со своей родиной. В новой стране он не прижился, ведь если дерево еще можно пересадить в чужую среду (хоть это и сложно), то сделать то же самое с пнем уже невозможно. Пнин забавный, местами милый, временами смешной, но самое главное его отличие от всех окружающих - это его умение видеть и чувствовать.

У этой книги есть только один минус - она слишком рано закончилась. Только ты начал лучше узнавать этого замечательного чудака и уникума, как книга сразу же заканчивается. Больше всего понравились начальные главы, где читатель только знакомится с Пнином, открывая для себя первые страницы недолгой пнинианы. Набоков не был бы собой, если бы не разбросал в книге различные недомолвки и намеки. Так, пару раз в романе мы встречаем самого автора знаменитой Лолиты. В одном месте персонажи говорят о том, что жаль нет поблизости Владимира Владимировича, а то бы он рассказал много интересных вещей о бабочках. Далее встречается эпизод, где говорится о встрече в 1952 году, произошедшей "по случаю сотой годовщины смерти одного великого писателя". Набоков мог просто написать, что это собрание произошло в честь столетия со дня кончины Гоголя, но он идет более изощренным и завуалированным путем. Все эти заигрывания с читателем приятны и интересны, что, конечно же, не может не нравиться.

Читая роман, не мог не обратить внимание на правописание некоторых слов. Так, в случае когда приставка с окончанием на букву -с/з- встречалась со словом, начинающимся той же буквой, слово писалось с орфографической ошибкой. Зная тягу некоторых эмигрантов к дореволюционной орфографии, можно было списать эти "ошибки" к этой любви и дани по прошлому. Достаточно хотя бы вспомнить книги русских эмигрантов 20-30 годов, напечатанных дореформенной орфографией. Однако Набоков написал этот роман на английском языке, следовательно этот вариант не подходит. Возможно, Набоков и на английском намеренно написал эти слова с ошибкой? Зная его любовь к различным ребусам и словесным играм, этого нельзя исключать.

Как бы то ни было, "Пнин" оставил очень приятные и теплые чувства. Это книга, к которой следует время от времени возвращаться. Ну а язык, которым она написана - просто чудесен!

P.S. Есть много песен, которые хочется постоянно переслушивать, нажимая на кнопку повтора, но мне бы хотелось вспомнить эту. Траволта слегка изменил старую балладу и получилась прекрасная (но чертовски короткая) композиция. И да, песня, как и "Пнин" слишком коротка.