Родная речь. Советское барокко. 60-е. Мир советского человека. В 2 томах. Том 1

Сказать, что эта книга художественный пересказ жизни тех людей в то время – нельзя. Это скорее попытка из такого близкого понять такое недавнее прошлое.
Из 90-х прошлого века заглянуть в 60-е. Совсем рядом? А может запредельно далеко? Это сейчас все видится через призму времени и можно уже рассуждать о многом, а тогда?
60-е - «оттепель», шестидесятники, диссиденты, барды, романтика, выставка в Манеже, Гагарин, первый выход в космос, впервые введена пятидневная рабочая неделя с двумя выходными днями, денежная реформа, начало строительства «хрущевок», грандиозное восстановление народного хозяйства, ударные комсомольские стройки, освоение целины, публикация ранее запрещенной литературы, «Операция "Ы" и другие приключения Шурика», «Бриллиантовая рука», появление КВН и одновременно расстрел мирной демонстрации в Новочеркасске, оккупация Чехословакии советскими войсками, начало закупок зерна за границей, гонка вооружений, холодная война с США, мир на грани ядерной войны и нарастающий застой во всех сферах жизни.
Надежды и разочарования… Понять, оценить и разобраться…

Книга обманутых чаяний. Я была настроена на материал более близкий к антропологии. А повстречала повествование в вольном переборе. Сухое, по верхам, то что пойдет на продажу. Чтобы было на что прожить в эмиграции, и интересно читать американской аудитории. Авторы не любят объект своего "исследования", низкий уровень лояльности, отсутствие эмпатии. Материал также снабжён пустыми рассуждениями, которые пышнее и обильнее любого самого рекордного урожая кукурузы в СССР. Не стану замалчивать, в книге всеже присутствуют интересные включения, к примеру, затронута тема ироничного юмора: "Как жизнь? - Бьёт ключом, да все по голове!" Правда доля подобных тем в общем объеме материала не столь велика, а потому данную книгу никому не советую, в том числе американцам. 2/5

Учебник по русской литературе, написанный заново специально для всех тех, кто уже закончил школу и питает к русской классике невыразимую скуку, навеянную школьной программой. Читается легко, быстро, интересно. Мне уже давно приходила мысль перечитать произведения школьной программы заново и эта книга укрепила мое желание. Вайль и Генис легко и непринужденно рассказывают читателю интересные факты из творчества писателя, объясняют почему, например, Чехов был автором малой прозы, а Толстой писал национальные эпосы и т.д.
Авторы стремились создать альтернативный школьному учебник литературы, который пробудит в вас интерес к русским классикам и у них, скажу я вам это получилось. Меня всегда воротило от "Войны и мира", а теперь, повзрослев, я хочу прочитать это произведение уже с новым сознанием, так сказать. Хочу перечитать заново "Преступление и наказание", "Грозу", "Бедную Лизу" и многое другое))

Оценка - твердая пятерка! Читать советую всем, без исключений!

Эта книга стала для меня интересным опытом. Начиная чтение, я рассчитывала на несколько иной контент, нежели получила в итоге. Зная Вайля как талантливого бытописателя, я приготовилась к наблюдениям за характерными приметами жизни 60-х, мелкими деталями, интересными нюансами. На выходе вместо мира советского человека изучила мир советского диссидента. Поскольку все, происходившее между полетом Гагарина в космос и Пражской весной, Вайль и Генис подают исключительно через эту, на мой взгляд весьма ограниченную призму.

Каждая глава посвящена одному из знаковых событий или персон шестого десятилетия прошлого века. Гагарин, Аксенов, Солженицын, Хрущев, Евтушенко. Большие стройки, развитие науки, спортивные успехи, политические заключенные и лагеря, отношения с Америкой и Кубой. Но это, разумеется, не учебник истории, а частный взгляд частных лиц, их восприятие происходящего. Причем, подчас откровенно вымученное. Потому что даже делая скидку на неприятие людьми вроде Вайля и Гениса советской эпохи, ее культуры и ценностей, я не понимаю, например, откровенно притянутых за уши претензий к системе советского школьного образования. Которая, по мнению авторов, была направлена на то, чтобы вырастить из детей конформистов с отсутствием критического мышления. Для этого - внимание! - существовали задачники по математике и упражнения по грамматике с однозначными ответами. Видимо, все же, в мире Вайля и людей его круга у задачи 2+2 должно быть более одного решения.

И это при том, что ябедничество и стукачество никогда не являлось в школьном мире ценностью, а бОльшую ориентацию на нравственный компонент человеческих отношений вряд ли можно было встретить в системе школьного образования как до, так и после этого периода. Но и тут авторам не угодить - они обвиняют образование в стремлении к излишнему идеализму. Вот только надо ли учить школьников, что плотники не пишут стихи, а пьют водку? Они это и так узнают впоследствии.

Кстати, питию водки, как неотъемлемому признаку культуры шестидесятников, уделено в книге особое место. В связке, как ни удивительно, с Хемингуэем. По мнению Вайля и Гениса, популяризация книг Эрнеста Хемингуэя в СССР вызвала к жизни совершенно особый тип людей и отношений - грубоватых и максимально простых, но от этой грубости и немногословности настоящих и правдивых. Как герои романов американского журналиста. “Я люблю, чтобы в моем коктейле была маслина”, как метафора отрицания всего искусственного, наносного в пользу честного, настоящего и правдивого минимума. Любопытно, что чувство товарищества и чувство локтя - как главные ценности эпохи - Вайль и Генис не просто отделяют, но умудряются даже противопоставить чувству коллективизма. Коллективизм - для советского стада, товарищество - для интеллектуалов-шестидесятников. Соцсоревнования, демонстрации и коллективные выезды на природу подаются как развлечения немудреной толпы. Кухонные капустники для узкого круга под водочку - вот достойное времяпровождение людей неполживых и душевно сложных. И пусть первое от второго отличается лишь по форме, но никак не по сути. Алкаш под кустом - просто алкаш. Алкаш в свитере грубой вязки с книжкой Хемингуэя в кармане (возможно, под тем же кустом) - советский интеллигент. Спасительная формула “вы не понимаете, это другое”, оказывается, родилась гораздо раньше, чем принято полагать. Как и многие иные формулы.

Вообще, на самом деле, если бы я не знала, что книга эта писалась в конце 80-х, а Вайль умер в 2015-м году и чисто логически уже не мог стать свидетелем нынешних событий, я бы подумала, что книга скорректирована с их учетом. Читая размышления авторов о Пражской весне, понимаешь, что нынешний конфликт в сути своей вечен. Те же самые формулировки - “настал конец цивилизации”, “страна оказалась за краем Ойкумены”, “был избран китайский путь” - и постоянно приходится напоминать себе, что это о танках в Праге, а не о событиях на Украине. Видимо, диссидентство не возникает как результат исторических процессов. Это исторические процессы трактуются диссидентами в соответствии с уже сформированными взглядами и всегда одинаковы, сколько бы десятилетий их не разделяло.

Вот и закончился февраль, для меня он был месяцем совпадений.
После "Орехового посоха" мозги мои усохли, и публицистика поначалу давалась тяжело.
Книга Вайля и Гениса напомнила мне передачу Леонида Парфёнова "Намедни", в которой за час рассказывалось о знаковых событиях одного года.
В книге 24 главы, посвящённые разным сторонам культуры и политики 60-х: от первого полёта в космос и строительства сибирских гэс до спорта и юмора, от Хрущёва до Солженицына и Евтушенко. О Брежневе почти ничего нет, но из книги видно, что после отстранения от власти Хрущёва всё и покатилось.
В предисловии Генис писал о том, что на каждую главу уходил месяц, пока один из авторов искал материал, второй деньги зарабатывал. Так продолжалось два года. Я не смогла отличить, кто какие главы писал, так как авторов по отдельности не читала.
Готовясь к написанию книги авторы брали множество интервью, что отмечали в предисловии. В самой книге отсылок на интервью не нашла, зато есть цитируемые по памяти анекдоты и кабацкие частушки. Но ворчу я зря, работа проделана грандиозная, много выдержек из книг, советских газет, зарубежных исследований, цитат классики.

Первая половина книги показалась мне пессимистичной, каждая глава заканчивалась разочарованием: после смерти Гагарина и космос не нужен, зачем строили гэс раз работать на них некому, романтики превратились в алкоголиков, Куба быстро надоела.
Такое ощущение, что с середины 60-х всё стало стремительно катиться в пропасть и после "Пражской весны" 1968 года наступил полный духовный мрак, пустое безвременье, ничто, (не знаю как ещё назвать).
К середине книги рубеж неприятия был перейдён, и, на мой взгляд, изложение стало более бесстрастным, или я уже привыкла. Авторы тонко чувствуют язык (слово диссидент в душе не откликается, инакомыслящий "теплее чужеродного звучания с присвистом").
Последние главы книги глотала отстранённо на автомате, эмоционально не следя за излагаемыми событиями. Не все темы меня увлекали, это и понятно, у всех интересы разные.
В эпилоге авторы проводят параллель между 60-ми трёх веков: XVIII, XIX и XX. Действительно, похоже на спираль истории. Хотелось бы об этом поподробнее.
Продолжу знакомство с авторами, только читать буду о литературе, никакой политики.

Когда я решила прочесть эту книгу, то предполагала, что поставлю ей оценку не ниже четвёрки. В самом деле, многим, думаю, как и мне, было интересно читать о нестандартном подходе к классикам? Когда привычные герои произведений из школьной программы вдруг предстают перед нами в новом свете, когда авторы помогают нам заметить пропущенные, не замеченные нами детали и вдруг обнаружить совершенно новый посыл в книге, которую, казалось бы, в школе поанализировали вдоль и поперёк, это действительно здорово. Но этого я как раз здесь и не нашла.

Когда я прочла "Родную речь" примерно до половины, мне начало казаться, что выше двойки эта книга и не заслуживает. Создавалось впечатление, что авторы просто взяли обычный учебник, выписали все характеристики из него и заменили их на прямо противоположные. Так, что у нас тут, "Недоросль"? Объявим всю семью Простаковых хорошими, а Стародум и Правдин пускай будут плохими! Во времена моей учёбы в школе нам на дополнительных занятиях говорили о неоднозначной отрицательности образа госпожи Простаковой, к примеру. Да, когда собственный сын предаёт её и она падает в обморок, как матери ей хочется посочувствовать. Но от этого она не превращается в положительную героиню.

Когда же я дочитывала эту книгу до конца, в ней уже и не осталось практически ничего от анти-учебника, создавалось такое впечатление, что это как раз-таки вполне обычный учебник. Пара интересных деталей всё же привлекли моё внимание. Оказывается, в "Преступлении и наказании" все толстые герои - плохие, а худые - хорошие. Тут-то бы и удивиться, задумавшись о том, что, казалось бы, великим писателям не пристало судить о человеке по его внешности. И, поскольку я сама этим вопросом не занималась, не могу сразу подтвердить или опровергнуть такую идею авторов "Родной речи". Но звучит она довольно необычно.

Второй же деталью, зацепившей меня, стало упоминание картины "Пословицы" (настоящее название которой, как выяснилось, "Фламандские пословицы") Питера Брейгеля. Её можно долго рассматривать, разглядывая каждую деталь.

Картина оказалась действительно интересной, как и объяснение смысла иноязычных пословиц. Сразу вспомнилось графическое изображение поговорки "заруби себе на носу" - нос с зарубкой, или, например, "на обиженных воду возят" - человек с вёдрами. Но всё это было уже не в этой книге, отсюда я лишь почерпнула информацию о самом существовании картины

Ещё в первой своей части "Родная речь" разрушила у меня всё относительно хорошее отношение к И.А. Крылову, при том что сами авторы воспринимают его творчество крайне положительно. Во всяком случае, навряд ли я когда-нибудь ещё открою сборник его басен...

Переслушал эту книгу несколько лет спустя после того, как впервые прочитал ее на бумаге, увы, в приемлемом, но не слишком удачном исполнении Игоря Князева, и не пожалел об этом. Все черты советского строя, описанные в книге, так или иначе проявлены до сих пор. Вайль и Генис остроумно анализируют причины и следствия их возникновения, и оказываются на удивление прозорливы. Практически все оценки, данные в тексте, написанном в начале восьмидесятых, не вызывают сомнений. Авторам удалось занять объективную позицию, и рассказывая про шестидесятые прошлого века, рассказать про годы двадцатые века нынешнего.