Родная речь. Советское барокко. 60-е. Мир советского человека. В 2 томах. Том 1

Сборник удивительно похож и не похож одновременно на обычный школьный учебник по «литре». В основном он выражает очень непривычные взгляды на программные произведения, мнение авторов идет вразрез с привычным и зачастую кажется даже бунтарским. Но интонации при этом точно как в учебнике. Поэтому книга отлично дополнит обычную программу, особенно если учитель не приветствует собственные рассуждения учеников о книгах: «Родная речь» покажет, что бывает и по-другому, о литературе можно и нужно рассуждать по-разному.
Мне же книга подошла, чтобы немного освежить в памяти школьную литературу, но не могу сказать, что было действительно интересно. Местами – занимательно, но не более. Я явно переросла этот формат.

Мне, как филологу, безусловно интересны новые и небанальные подходы к русской литературе. После множества восторженных отзывов я ждала от этой книги чего-то грандиозного, что способно перевернуть взгляды на давно знакомых авторов.
"Остроумный и увлекательный "антиучебник" Вайля и Гениса" - вероятно, именно эта фраза из аннотации обусловила мою оценку. Точнее, мои безуспешные поиски несуществующего.

Возможно, в восьмидесятые-девяностые годы эта книга выгодно отличалась от советских учебников простотой изложения, отсутствием политпропаганды и ироничным описанием идеализированных образов. Но вот сейчас, в 21 веке, когда и страна, и литература пережила множество экспериментов, книга Гениса и Вайля мало чем отличается от типичного учебника.

Банальность композиции (главы по хронологии и имени творца) компенсируется небанальностью заголовков:

Бегло просмотрев оглавление, я ждала, что, наконец, шагнут из лакированных и идеализированных образов-портретов живые русские писатели и поэты, со странными и порой искалеченными судьбами, с причудами и слабостями, близкие и понятные каждому. Вместо этого авторы просто приклеили на привычные портреты другие ярлычки.

Дальше...

Вы наивно полагали, что Белинский критик? Неправда, он просто журналист от бога. Крылов не вкладывал народную мудрость в свои басни. Это сама народная мудрость создала Крылова. Самым глупым персонажем в небезызвестной пьесе Грибоедова является ... Чацкий! Чехов писал не рассказы, а мини-романы.

Лично у меня к середине чтения сложилось впечатление, что авторы похваляются собственной ученостью, свысока взирая на ничтожных критиков 19 века, вяло и безуспешно копошащихся в литературе. По крайней мере, на протяжении текста не раз встречаются категоричные заявления - мол, никто до нас не догадался...

С той же самоуверенностью авторы порой относятся и к поэтам: мало того, что все тексты по косточкам разобрали, так и к самим творцам в душу влезли и авторитетно заявляют:

Мое возмущение здесь росло с каждой новой строчкой:

Где доказательства, господа?
Утешает только то, что столь открытую неприязнь авторы испытывают только к Лермонтову.

Хотя "антиучебник" и ориентирован вроде бы на людей, знакомых с русской литературой, довольно часто встречаются вещи элементарные, неизвестные разве что ребенку или иностранцу:

Пушкин - гений - шедевр - гармония - уникальность. Что нового вы узнали? В миллионный раз повторили мысль о величии "солнца русской поэзии"? А в чем причина? "В небывалом в русской литературе органическом слиянии человека и поэта," - отвечают авторы. Напрашивается вопрос - все остальные русские поэты не были людьми? Откройте сборник любого - в нем так же можно проследить взросление, смену тематики, любимые образы, колебания стиля.

В итоге - то, что авторы с высот своих познаний всё же не смогли объяснить, было принято как аксиома: роман "Евгений Онегин" невозможно разобрать, потому что это и не роман, а образ романа, и даже не образ, а контекст, а без контекста могут разбирать только иностранцы, но и у них ничего не выйдет, потому что без контекста это не "Евгений Онегин".

Отдельно стоит сказать про язык, каким все это описано. В целом, обычный разговорный, что вроде бы должно упрощать восприятие и привлекать читателей. Подчеркнутая субъективность повествования (даже по тону понятно, симпатичен авторам объект исследования или нет) тоже играет свою роль, в результате чего часто создается атмосфера сплетничающих кумушек, которые переплетают несколько ничем не подтвержденных сенсационных слухов с прописными истинами, а изредка пытаются шутить и блистать знанием языка:

Порой выводы авторов вообще сложно комментировать:

Авторы проводят ряд интересных, но не всегда оправданных параллелей:
"Горе от ума" - "Гамлет" (вполне справедливо и убедительно аргументировано)
"Герой нашего времени" - "Три мушкетера" (что здесь общего, кроме приключенческой линии, не смогли объяснить и сами авторы)
"Одиссея"+"Илиада" = "Тарас Бульба" (Опять же - только эпоса и "списка кораблей" маловато для столь смелых выводов. Вот если б "Мертвые души" с "Одиссеей" сравнили...так нет же, по мнению Вайля и Гениса это ... путеводитель для иностранцев со "словариком местных выражений")
"Гроза" - "Госпожа Бовари" (неожиданно и очень точно)
"Мороз Красный нос" - блатная песня (без комментариев)
"Преступление и наказание" - "Мастер и Маргарита" - "Евангелие" (хрестоматийная параллель)

По сути - это именно учебник, для придания интереса сдобренный несколькими любопытными наблюдениями, которые от внимательного читателя и так не ускользнут. Вроде того, что Татьяна у Пушкина на самом деле не красавица, как и Наташа Ростова. Но кто об этом не знал? Тот, кто не читал сами произведения.

Исходя из всего этого, сложно назвать самого адресата книги. Студенту или ученику без чтения самих произведений и обычного учебника, с которым спорят Вайль и Генис, книга мало чем поможет. Филологу или человеку, хорошо знакомому с литературой и даже просто внимательно читающему произведения, книга бесполезна в принципе, так как ничего нового не расскажет. Поклонникам Лермонтова читать противопоказано!

Я не из тех несчастных, кому школьная программа по литературе навсегда отбила охоту читать. Я полюбила книги ещё дошкольницей, и убить эту любовь было уже никому не под силу. Мне повезло с учителями литературы. В начальной школе мой класс вела молоденькая выпускница института, обожавшая детей и свою работу; она создала в нашем классе мини-библиотеку и постоянно придумывала мероприятия совместно с городской детской библиотекой, которая едва ли не стала нашим вторым домом. Елена Ярославна была во всех отношениях творческим человеком, и книги были одним из её главных увлечений. Перейдя в среднюю школу, мы попали в цепкие лапы Симыванны; она была характерным продуктом советской системы, однако искренне любила литературу. Она знала существенно больше предусмотренного программой, и ей вечно не хватало времени поведать нам обо всём. У неё была настолько эмоциональная манера рассказывать, что её уроки не прогуливали даже заядлые двоечники и второгодники. Это была страсть, это было её призвание. В 10-11 классах ситуация изменилась, мы попали к другой учительнице - к Лошади. В отличие от Симыванны, Лошадь была диссиденткой. Несчастная во всех отношениях женщина, она издевалась над нами с помощью своего предмета, заставляя читать и писать очень много, хотя мой класс вообще-то считался математическим. Мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус. Мы читали по программе и ещё больше по списку внеклассного чтения, куда входила одна только остросоциальная литература. Мы ненавидели Лошадь и её стиль преподавания; из-за неё мы испортили отношения с учителями, чьи уроки шли после литературы - большинство из нас не успевали дописывать сочинения и задерживались. Зато уже к 16-17 годам я почла достаточно о Великой Отечественной и Афганской войнах, о культе личности и репрессиях, о Чернобыльской катастрофе, и представления о государстве, в котором мне довелось родиться и жить, претерпели существенные изменения.

Окончив школу, я продолжала читать, но никогда с тех пор не возвращалась к русской классике. У меня были (и есть) свои любимые и нелюбимые авторы. Мне нравятся Толстой, Пушкин и Лермонтов, а Некрасов с Гоголем оставляют равнодушной. "Преступление и наказание" мне 16летней далось с таким трудом, что и сейчас я не уверена, что хочу продолжить знакомство с Достоевским. Я нежно и трепетно люблю Грибоедова и его "Горе от ума". И мне кажется, Вайль и Генис правы, говоря:

Вообще в этой книге большинство программных произведений рассматриваются с непривычной для нас точки зрения, не с тех позиций, которые помнятся нам по школе. Писатели делают попытку реанимировать русскую классику в глазах тех, кому она кажется скучной, однозначной, устаревшей. Кому не попались хорошие учителя, которые бы не только донимали вопросами в духе "почему у Базарова были красные руки", как нас наша Лошадь, но и могли бы заинтересовать, заинтриговать и привлечь.

Некоторые выводы авторов меня сильно удивили. Рассказывая, например, о Лермонтове, они утверждают, что Михаил Юрьевич был в первую очередь прозаиком, а не поэтом, а его знаменитейшее стихотворение "На смерть поэта" изобилует штампами и воспринимается нами так восторженно именно на эмоциональном уровне. Якобы он просто следовал традиции - писать в стихах. Любопытен взгляд авторов на Илью Ильича Обломова, чей образ и имя уже давно кажутся нам нарицательными. Вайль и Генис же считают, что Обломов настолько целен и органичен, что ему нет смысла куда-то бежать и что-то делать. А при описании "Грозы" Островского авторы сопоставляют Катерину Кабанову с госпожой Бовари Флобера и снова приходят к интереснейшим выводам. И конечно, трудно не согласиться с этим утверждением:

Вот, пожалуй, и всё, что я хотела бы рассказать) Думаю, вы сами понимаете, дорогие мои, кому будет интересно такое чтение.

Это книга – как кошмарный сон бывшего школьника. Помните кабинет литературы? По стенам в ряд развешаны портреты – русские писатели. И вот я опять в классе, но изображение на портретах слегка вывернуто: вроде знакомые лица – длинная борода и глубокие морщины, или аккуратное пенсне и острый взгляд, или короткие кудри и бакенбарды, – только что-то не так. «Из года в год школа учила вас видеть неправильно, на самом деле они выглядят по-другому!» - уверенно подсказывает голос за кадром.

«Авторы, эмигрировавшие из СССР, создали на чужбине книгу…» – говорится во вдохновенной аннотации. Возможно, причина в этом: издалека все видится слегка схемообразно. Но размах схематичности просто поражает. Итак…
Вначале авторы лихо расправляются с «небольшими писателями». Карамзин – «наше всё» (или «все мы вышли из…», и вовсе не оттуда, откуда вы привыкли считать), Фонвизин – путаник добра и зла (и нас ввел в заблуждение – все школа виновата!), Радищев – поэт-неудачник (комплексы у него, а мы расплачивайся!), Крылов – создатель русской морали («я жизнь свою под Крылова чищу», и вы, кстати, тоже, только, может, внимания не обращали), Грибоедов с «все-таки умным» Чацким. На каждого небольшая статейка с неожиданным взглядом на:

• произведение,
• основной посыл,
• место автора в литературе и т.п.,

Книга «Родная речь» состоит из двадцати двух эссе, посвященных русской классике, составляющей школьную программу и знакомой каждому читателю. Авторы предлагают заново прочесть главные книги русской литературы - от «Бедной Лизы» (1792) Карамзина до «Вишневого сада» (1903) Чехова, чтобы проверить насколько они заслуживают своей славы и насколько «выросли в нас» за годы нашего жизненного и читательского опыта. Авторы представляют свой краткий анализ  произведений, свободный от идеологических установок и школьных трактовок.

В простой, на первый взгляд, и «слезливой» «Бедной Лизе» Карамзина как в эмбрионе русской литературы уже обнаруживаются идеи, получившие дальнейшее развитие и актуальные до сих пор - идеализация народа, взращивание вины интеллигенции, изображение «лишних людей».

Фонвизину удалось создать живых и запоминающихся отрицательных героев. Но жуткие официозные речи его положительных персонажей сегодня напоминают тексты Кафки.

Радищев стал первым диссидентом, обличавшим власть и разбудившим декабристов, Герцена, Ленина и далее по списку. Именно этим авторы объясняют славу Радищева, ведь его «Путешествие в Москву» довольно «посредственное произведение, написанное варварским слогом».

Басни Крылова стали моральным кодексом и камертоном добра и зла, избавившим многие поколения россиян от хлопот альтернативного мышления и утомительной многослойности сознания.

Грибоедов придумал нового героя, похожего на шекспировского датского принца и стилистически чуждого обществу, что означает различие более глубокое, чем идейное.

Пушкин двадцать лет исследовал все виды свободы: от вольности и страсти до природы, мира и космоса. А его «Евгений Онегин» стал метатекстом, лежащим между романом в стихах и читательскими усилиями,  сложным для любого критического осмысления.

Жандарм от словесности Белинский всю жизнь искал выверенный эталон, с которым можно сравнивать произведения. Чуждый любой метафизике, он хотел видеть в русской литературе лишь «учебник жизни» и «двигатель просвещения», поэтому и остался жить там, в школьной программе.

Лермонтов, чьи стихи, по мнению авторов, слабы и полны штампов, задумал создать первый русский приключенческий роман. Но его Печорин, благодаря способности к самоанализу, оказался сложнее обычного авантюрного героя. К сожалению, вопрос – как сочетать свободу личности с восточной покорностью? - писатель так и оставил без ответа.

Гоголь попытался создать эпос, подобный гомеровскому. Он переписал «Тараса Бульбу», создав первое высококачественное патриотическое произведение, но вылепить нового человека, строителя третьего тома и Третьего Рима, из мелкого подлеца Чичикова писателю не удалось.

Катерина из «Грозы» Островского и «Госпожа Бовари» Флобера - сестры по несчастью, но между ними есть существенная разница, определяемая отношением к деньгам: для Эммы деньги – это свобода, потребности Катерины лежат сугубо в религиозно-мистической области.

Роман Тургенева «Отцы и дети» - о поражении цивилизаторского порыва культурному укладу и порядку.

«Обломов» Гончарова – о людях-машинах и людях-статуях, и о том, что мир настолько прекрасен, что его нельзя улучшить.

Роман Чернышевского «Что делать?», хоть и слаб художественно, стал первым авангардистским произведением, сочетающим все стили и жанры одновременно.

«Печальник горя народного» Некрасов пытался писать «по-народному», но народ так и остался для него братом меньшим.

Салтыков-Щедрин мог бы на целый век опередить «Сто лет одиночества» Маркеса, если бы в «Истории одного города» до конца развил фантастическую опись градоначальников.

В «Войне и мире» Толстой показал принципиальную неспособность человека охватить и осознать множество источников происходящих на земле явлений, его беспомощность и жалкость перед лицом хаоса.

В романах Достоевского, созданных «из обломков дешевой мелодрамы и другого сора», высшая справедливость – это прерогатива исключительно Страшного суда. Герои Достоевского должны пройти через все мучения и искушения мира, дойти до последних ступеней падения и выйти к другой, высшей морали.

Чеховские рассказы, которые условно можно разделить на рассказы и микророманы, всегда о несвершившихся людях и неслучившейся жизни. Персонажи его драм ненавидят настоящее, они живут в полную силу только когда грезят о будущем.

Мой первоначальный скепсис сменился в процессе чтения восхищением и желанием немедленно проверить выводы авторов, перечитав все эти книжки. В первую очередь, конечно, безусловные шедевры - «Евгения Онегина» и «Войну и мир».

В обыденной жизни рецензент нередко сталкивается с тем, что в его окружении принято в качестве общей эрудиции разбираться в вопросах истории, политики и некоторых других гуманитарных знаний, часть из которых в силу разных причин (образования, приверженности точным наукам, а также просто отсутствие какого-либо интереса к данным дисциплинам) читателю чужда и не увлекает. Вероятно, данная книга таким эрудитам придётся по вкусу.

Чёткого изложения фактов по существу в произведении нет, зато хаотичного упоминания тех или иных событий без подробного описания контекста эпохи хоть отбавляй (возможно, читатель здесь всё же строг, и винить стоит его шаткие знания той же истории, а вовсе не плохо раскрывающих тему авторов, тем не менее при чтении отсутствие даже крошечных пояснений в виде хотя бы сносок оказалось существенной трудностью).

Повествование путано, претенциозно и эклектично, тяготеет к напыщенности. С одной стороны, кто-то может отнести эти к плюсам книги: рассказывая на об ушедшей эпохи, авторы говорят на её языке, используют те же устойчивые выражения и избитые клише, упоминают о мнимых символах и культурных явлениях в словах и выражениях, которые - если верить наследию рассматриваемого периода - в то десятилетие (а, возможно, и позже) были в ходу. Захлёбываясь в восторженных словоблудии, однако, книга так упивается собой и повествованием, что забывает о потомках, для которых написана. И если ещё не так далеко ушедшему от описываемых событий, но уже сознающему, насколько они иллюзорны и как устарели, читателю культура и мышление того времени хоть сколько-то если не близка, то хотя бы знакома (с носителями этой культуры мы все ещё можем взаимодействовать), то через ещё несколько поколений ни та эпоха, ни этот рассказ о ней в таком стиле уже не будут ни близки, ни понятны.

Тем, кто застал рассматриваемые десятилетия и желает погрузиться в забытую атмосферу времён оттепели, произведение, возможно, окажется интересным. Тем же читателям, что скорее хотели бы приобщиться к незнакомой или лишь по рассказам знакомой культуре, лучше понять быт и мировоззрение предыдущих поколений, лучше бы поискать нечто более для этого подходящее, потому что данная книга не прольёт света на ушедшие годы и окажется едва ли полезной.

Сентябрь как раз тот месяц, когда уже не ученическая душа просит, так сказать, возвращения к истокам. Обычно, эти просьбы остаются неудовлетворенны, ибо вспоминать школьные годы я искренне не люблю.
Однако, мимо блестящих эссе Петра Вайля и Александра Гениса я пройти не смогла. Скажем так, этот тот самый замечательный способ, способный влить в неокрепший ученические ум и сердце теплые чувства по отношению к русской классике, которые упорно и настойчиво изживаются нашей школьной системой.
Эту книгу я искала довольно давно, но по прочтении ни разу не пожалела, что потратила на это столько времени. Не скажу, что она стала для меня откровением и мне сразу же захотелось кинуться к полке с классикой и читать только оттуда. Нет, далеко не так, но, наконец, я смогла облечь в слова то самое, что бродило в сознании прозрачной дымкой интуитивного понимания.
С невероятным юмором и любовью авторы проходятся по всем, ну или почтив всем, представителям русской классики 19 века. И делают это с юмором, говоря на абсолютно понятно современном языке без какой либо доли ханжества и того самого уничижающего "взгляда сверху" на нерадивых недорослей.
Маленькая книжечка буквально оказалась книгой на все времена и для всех возрастов. Школьникам она поможет взглянуть на литературу и произведения из программы несколько под другим углом, расскажет некоторые любопытные факты из жизни писателей, да и расскажет об их творчестве много такого, чего от среднестатистического учителя не услышишь - ведь критиковать нашу классику в школе не принято. А для взрослых, даже для тех, кто о классиках не может вспоминать без содрогания способна стать тем волшебным пенделем, который заставит руки потянуться к полочке с запыленными изданиями, дабы самостоятельно убедиться в некоторых утверждениях автора.

Легонькие окололитературоведческие опусы Вайля и Гениса, собственно, нельзя назвать учебником. Да, это вполне может помочь школьнику (абитуриенту/студенту) получить дополнительную информацию или указать ему на ту или иную особенность творчества некоторых писателей и поэтов, включенных в школьную (и не только) программу. Правда, авторы и не претендуют на научность своей книги.

Есть масса спорных тезисов, которые не выдерживают критики, но это, по-моему, вообще особенность данных авторов. Например, в статье о «Герое нашего времени» утверждается, что у нас не было чисто приключенческой литературы. Но не потому, что она не могла появиться, а потому, что литература просто «перестаралась». Почему у нас не было своего Вальтера Скотта? Да не было, и все тут. Перед русской литературой стояли совершенно другие цели и задачи, как и перед историей и культурой в целом. Даже при попытке бездумного копирования западных образцов все равно получается что-то свое. С этим не надо бороться, это нужно принять как данность и почитать за благо, на мой взгляд.

В целом книжка неплохая. Меня иногда, правда, коробил этакий юморок, легкая такая ирония, этакие почти незаметные «хи-хи» над тем или иным писателем, - и эта характерологическая особенность Вайля/Гениса, собственно, и отвращает меня от чтения их произведений.

Ставлю «нейтральную» оценку.

Книга прочитана в рамках мероприятия "Борцы с долгостроем" № 13