Собрание сочинений в трех томах. Том 3. Мемуары. Литературная критика

Это книга, у которой нет ни начала, ни конца. По сути, сборник хаотических воспоминаний Георгия Иванова о литературной среде, в которой он вращался в 1911-1920 годах: об Ахматовой и Гумилеве, Есенине и Блоке, Мандельштаме и Вячеславе Иванове... Список довольно большой – даже слишком, на мой взгляд – для такой небольшой книги. И в этом ее главный недостаток: все эти люди, по большей части, так и остались списком имен, и что там о них говорил Георгий Иванов, хоть убейте не помню. А ведь прошло всего часов восемь.

Запомнился почему-то очерк о смерти Блока и Гумилева: то ли потому что нравятся стихи первого, то ли потому что он был ближе к концу.

Книга довольно субъективна, что вытекает из жанра, и автор, более того, берет на себя смелость говорить голосом своих современников, обличая его в прямую речь.

Понравился язык. Георгий Иванов не растекается мыслью по древу, а умеет подобрать удивительно точные слова – мастерство поэта?

Мне кажется, Серебряный век нужно изучать по таким книгам. Здесь герои - живые люди, известные всем и знакомые немногим. Калейдоскоп имен (Николай Гумилев, Игорь Северянин, Анна Ахматова, Борис Пронин, Николай Цыбульский, Сергей Городецкий, Николай Клюев, Алексей Лозина-Лозинский, Борис Садовский, Осип Мандельштам, Михаил Кузмин, Владимир Нарбут, Василий Комаровский, Федор Сологуб, Рюрик Ивнев, Александр Блок, Алексей Скалдин) и историй из реальной, невыдуманной (увиденной глазами Г. Иванова) жизни. Полное погружение в эпоху. В результате: приятное послевкусие.

Флэшмоб 2015, первая книга из 20, именной совет от Wilgelmina
Произведения Георгия Иванова, как эмигрировавшего в 1922 году поэта и писателя, впервые опубликовали на родине только в 1989 году. И в этот первый сборник его произведений вошли "Китайские тени" с подзаголовком "Литературные портреты". До этого Иванов не был известен широкой общественности, а только узкому кругу специалистов по поэтам Серебряного века. Чем интересна эта книга? А интересна она тем,что это воспоминания очевидца об отдельных эпизодах жизни и взаимоотношений Александра Блока, Николая Гумилева, Осипа Мандельштама, Константина Фофанова, Александра Тинякова. По ходу воспоминаний возникают и некоторые другие достаточно известные в свое время личности так или иначе связанные с жизнью и литературной деятельностью вышеназванных поэтов. Конечно, наибольшее внимания уделено Блоку, Гумилеву и Мандельштаму, приводя отдельные стихотворные строки, или даже целое стихотворение, написанное в последний период жизни Блока:

В разделе о Мандельштаме он также поместил стихотворение, написанное поэтом в Крыму и считавшееся автором книги "одним из лучших русских стихотворений":

О Гумилеве автор воспоминает как о поэте, исследователе Африки, Георгиевском кавалере и отважном заговорщике, схваченным и расстрелянным в расцвете славы, расцвете жизни. Говоря о нем не мог он и не сказать несколько слов об Анне Ахматовой.
Читая эту небольшую по объему книжку, переворачивая каждую страницу ожидаешь нового для тебя открытия об этих замечательных поэтах, не ронявших честь русской поэзии в трудное для России время, и в то же время сожалеешь, что непрочитанных страниц становитсявсе меньше и меньше.

Это первая встретившаяся мне книга серебряного века, о серебряном веке, написанная поэтом серебряного века, в которой нет пресловутой тоски по безвременно ушедшей эпохе, этому самому серебряному веку. Читать и не чувствовать в каждой строчке крик души автора было даже немного непривычно, но, бесконечно прекрасно. Нет, я никого не осуждаю, более того, от чего-то мне кажется, я в какой-то степени вполне могу понять их тоску, но встретить другой, совершенно отличный от всех взгляд на происходящее было удивительно приятно.
Книга написана довольно ироничным языком; автор постоянно подтрунивает над своими друзьями и над самим собой, но делает это совершенно беззлобно. В тоже время, вся книга насквозь пропитана теплотой, нежностью, искренней любовью автора к друзьям, к годам его юности.
Многие, очень многие известные поэты и писатели встречаются на страницах этой книги. Кто-то упоминается лишь вскользь, а кому-то посвящены целые главы. Порой мне хотелось, чтобы об отдельных личностях было рассказано чуть больше, но увы, придется озаботиться прочтением биографических книг, что, впрочем, даже к лучшему.
Со школьных лет и по сей день меня продолжает удивлять, как такое огромное количество поэтов может принадлежать к одному, такому короткому отрезку времени. Каких-то 20-30 лет и столько имен, ставших известными во всем мире; столько поэтов, чьи стихи находят отклики в душе почти каждого из нас. Видимо, взяло свое ощущение неизбежных перемен, близость "нового времени"; добавило в кровь этакий адреналин, побудивший творить огромную массу людей.
Некоторое время назад ко мне в руки случайно попала аудиокнига, в которой при большом желании можно расслышать голоса поэтов того времени. Разобрать отдельные слова, к сожалению, невозможно, но главное, это их голоса. Ни с чем несравнимое ощущение слышать голос самого Маяковского или Есенина, Ахматовой или Цветаевой; чувствовать весь надрыв, всю боль, всю тоску или отчаяние из-за которых эти стихи и появились на свет. Услышав голос поэта, кажется, будто начинаешь лучше понимать его душу.
Признаться, окончание книги было для меня весьма неожиданным и резким, точно автор прервался на полуслове, обещая чуть позже вернуться к работе, и только обратившись к его биографии и истории написания книги удалось выяснить, что это книга очерков, которая вполне может быть закончена именно так. Я была бы не против и дальше следовать за автором по потайным уголкам его памяти, но увы, хорошенького, как водится, по-немножку.

Мемуары или нечто, под них умело маскирующееся, всегда воспринимается иначе, чем то, на чём изначально стоит печать «художественная литература». Реальные — известные к тому же — люди, знакомые события, места, детали вызывают нечто сродни ностальгии, фантомной, потому что ты не был там в то время, не видел это, но это — было, ну или по крайней мере могло бы быть. И оттого оно, особенно если написано хорошо, как «Петербургские зимы» Георгия Иванова, кажется просто невыносимо реальным: со всеми чудаковатыми личностями, живыми, а не закостенело-прилизанными, как в учебниках, образами поэтов начала XX века, с искренними словами и стихами. И чувство объёмной, неоспоримой реальности не разрывает даже тот факт, что, по признаниям современников, правды в «Петербургских зимах» было меньше, чем легенд и вымысла.
Однако чтение приносит двоякие ощущения: с одной стороны, разочарование оттого, что происходящее — в другом месте в другое время — не увидеть, не узнать ближе ни Гумилёва, ни Сологуба, ни Блока, ни Северянина, не поговорить с ними, не поприсутствовать ни на собрании «Клуба импрессионистов» Кульбина, «Башни» Вячеслава Иванова, в «Цехе поэтов», не почувствовать всё это — дыхание времени, свободу начала двадцатого века — полнее, чем через строки, но с другой — разумные мысли: революция, ЧК… скажи спасибо, что не жил тогда.
Во время, когда все поэты знали друг друга, во время, когда набирали силу, чтобы потом рассыпаться или обратиться в нечто более классическое, авангардистские течения: символизм, плеяда различных видов футуризма, имажинизм и иже с ними. Во время, когда Блок изменяет Прекрасной даме, создавая поэму «Двенадцать», когда Гумилёв с Ахматовой принимают друзей-поэтов в Царском селе, когда на коне Клюев со своей новокрестьянской поэзией, когда эстетствует декадент Кузмин. Во время ярких рубашек Есенина, встреч у Городецкого, литературных собраний — почти вакханалий — в «Бродячей собаке».
Во время, когда умер Блок, расстреляли Гумилёва, когда кто-то выбрал советскую власть, кто-то в ней разочаровался, кто-то предал других, кто-то — себя.
В «Петербургских зимах» с мягкостью и лёгкостью слога сочетается забавность историй и серьёзность подтекста или даже, наверное, не подтекста, а фонового изображения, неясного — в духе авангарда начала века, — но создающего атмосферу приволья и гори-оно-огнёмья, смешанного с ужасом и разочарованием. Со страниц «Петербургских зим» улыбается Гумилёв, смеётся Мандельштам, учит Блок, одобряет Вячеслав Иванов, и замирают живые личности, переливаясь, как мыльные пузыри, чтобы потом, как пузыри же, и лопнуть.
Страшно. Больно. Просто.
Не думала, что когда-нибудь влюблюсь в Георгия Иванова, о котором раньше не слышала ничего, а в последнее время очень много хорошего, поэзию которого несколько безуспешно уже пробовала читать.
Но.
Надо же.

Серебряный век – один из самых удивительных периодов в русской культуре. Уникальное время, уникальные люди. Каждый – личность, неважно с каким знаком. И от этого он не становится менее интересным, наоборот – притягивает к себе ещё сильнее. Достаточно назвать хот бы несколько имён, чтобы понять, какие это люди: Блок, Белый, Маяковский, Гумилёв, Ахматова, Мандельштам. Причём, это лишь небольшая верхушка айсберга, а сколько ещё не таких известных, но не менее прекрасных поэтов и писателей суть явления, называемого «серебряный век». А есть художники, музыканты, актеры, режиссеры и другие творческие и около творческие личности, которые добавляют свои яркие оттенки в этот удивительный период.
Георгий Иванов является непосредственным свидетелем этого времени и его активным участником. Это абсолютно не взгляд со стороны, это не исследовательская работа, посвященная какому-то периоду, это впечатления и личные переживания. Конечно, они субъективны, но тем и интересны. Перед нами живые люди со своими достоинствами и недостатками, странностями и причудами. И при таком можно по-новому взглянуть на известного человека, открыть доселе неизвестные черты. И мне кажется, что именно такие книги – не исследования, где в принципе должен быть беспристрастный анализ, но личные эмоции и симпатии исследователя берут верх над объективностью, не автобиографии, где изначально только субъективное мнение и личные оценки, а именно, назовём это «воспоминания современников», дают точные черты к портретам знаменитостей.
Да, Георгий Иванов, не самый известный поэт той эпохи. Многие вряд ли назовут хотя бы одно его стихотворение. Но это не делает его менее ценным свидетелем, и его воспоминания будут интересны всем поклонникам «серебряного века».

Невероятно до смешного:
Был целый мир – и нет его…

Г. Иванов, Rayon de rayonne.

Первый удар по городу случился в октябре 1917 года, второй удар - в короткие и страшные годы правления Зиновьева, третий удар - "кировский удар", последний удар - Блокада. Все это - не по домам, хотя архитектура тоже - лакомый кусочек для слома, а - по людям. Живые лица сменились масками, маски стали историей, и тот невероятный "Петербургский миф" - (В Петербурге жить – словно спать в гробу!) формируется через прочтение - Достоевский и стихи - вот и вся суть... люди? А люди? Ну на что мне люди?...

В основу мифа легли три фигуры - Блок, Ахматова, Мандельштам.
Еще год. Пушкинский вечер. Странное торжество – кто во фраке, кто в тулупе – в нетопленом зале. Блок на эстраде, говорит о Пушкине – невнятно и взволнованно.
Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твердо. Отличное перо (у Блока все письменные принадлежности отборные) плавно движется по плотной бумаге. В до блеска протертых окнах – широкий вид. В квартире тишина. В шкапу, за зелеными занавесками, ряд бутылок, пробочник, стаканы…
– Откуда в тебе это, Саша? – спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. – Немецкая кровь, что ли? – И передавал удивительный ответ Блока: – Немецкая кровь? Не думаю. Скорее – самозащита от хаоса.
Холодное одобрение Блока…
Из-под барашковой шапки выбивается вьющаяся седоватая прядь. Под глазами резкие «мешки», еще резче глубокие морщины у рта. Широкие плечи сутулятся. Руки зябко засунуты в карманы. И безразличный, холодный «отсутствующий» взгляд.
Это не чекист, проверяющий документы. Это Блок.
…Еще полгода. Смоленское кладбище. Гроб Блока в цветах.

И не так важно - достоверно ли, так ли оно было на самом дела, важно, что для Георгия Иванова Блок - вот такой.

За окном, шумя полозьями,
Пешеходами, трамваями,
Гаснул, как в туманном озере,
Петербург незабываемый.
…Абажур зажегся матово
В голубой, овальной комнате.
Нежно гладя пса лохматого,
Предсказала мне Ахматова:
«Этот вечер вы запомните».

Ахматова - сама мифотоверц, и апофеозом является "Поэма без героя":
И я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный,
Каменею, стыну, горю…

И особенно, если снится
То, что с нами должно случиться:
Смерть повсюду – город в огне

Самый, пожалуй, прочным образом связал - Георгий Иванов - образ Ахматовой в своих "воспоминаниях" и саму Ахматову:

Пятый час утра. «Бродячая собака».
Ахматова сидит у камина. Она прихлебывает черный кофе, курит тонкую папироску. Как она бледна!
Да, она очень бледна – от усталости, от вина, от резкого электрического света. Концы губ – опущены. Ключицы резко выделяются. Глаза глядят холодно и неподвижно, точно не видят окружающего.

Еще два года. Две-три случайные встречи с Ахматовой. Все меньше она похожа на ту, прежнюю. Все больше на монашенку. Только шаль на ее плечах прежняя – темная, в красные розы. «Ложно-классическая шаль». Какая там шаль ложно-классическая – простой бабий платок, накинутый, чтобы не зябли плечи!

Ахматова стоит в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое – жалкое – прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего – молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же, «как поживаете».

Самый цитируемый - и в документальном кино и в документальной литературе, и так, между делом - образ Мандельштама.
Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек. Никто его не встречал, багажа у него не было – единственный чемодан он потерял в дороге.
Одет путешественник был странно. Широкая потрепанная крылатка, альпийская шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные. Через левую руку был перекинут клетчатый плед, в правой он держал бутерброд…
Так, с бутербродом в руке, он и протолкался к выходу. Петербург встретил его неприязненно: мелкий холодный дождь над Обводным каналом веял безденежьем. Клеенчатый городовой под мутным небом, в мрачном пролете Измайловского проспекта, напоминал о «правожительстве».
Звали этого путешественника – Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была еще растрепанная тетрадка со стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки – и свои стихи, и Бергсона он помнил наизусть…

Так вот он какой – Мандельштам!
На щуплом теле (костюм, разумеется, в клетку, и колени, разумеется, вытянуты до невозможности, что не мешает явной франтоватости: шелковый платочек, галстук на боку, но в горошину и пр.), на щуплом маленьком теле несоразмерно большая голова. Может быть, она и не такая большая, – но она так утрированно откинута назад на чересчур тонкой шее, так пышно вьются и встают дыбом мягкие рыжеватые волосы (при этом посередине черепа лысина – и порядочная), так торчат оттопыренные уши… И еще чичиковские баки пучками!.. И голова кажется несоразмерно большой.

Попытка ухватиться за память, сохранить осколки: и в эмигрантских газетах писали - уже в семидесятые - о смерти не гражданина США, почтенного отца семейства, а о смерти поручика.
Потому что эмиграция - это не игры на чемоданах, когда - еще немного и вернусь, вернутся не все, а кто вернется из Ниццы в Москву не в Москве найдет приют, а лагерном бараке - исключений не много.
Эмиграция - это новые реальности: и родная сестра Николая Второго Ольга работает на ферме, пишет картины.
И никакого снобизма...

Город претерпел самое страшное унижение: из Имперской столицы превращен - по кивку головы - в советскую провинцию. В книге Георгия Иванова слово "Ленинград" не встречается ни разу - и не должно встретиться, потому что Санкт - Петербург - это там, где фонтаны и оркестры в парках, а Ленинград - это заколоченные парадные и разбитые окна...

Мифы не требует ни жертв, ни доказательств, задача проста: сохранить не детали, не подробности, а сохранить, попытаться сохранить дух времени - как суметь.
Поэтому и книги его супруги - Ирины Одоевцевой - не столько документальны, сколько - о сохранении времени, почти музей.

Еще один герой книги - Гумилев.
Николай Гумилев - поэт, расстрелянный 26 августа 1921 года - в возрасте всего 35 лет.
Гумилев стоит во главе акмеистов, и все они - Мандельштам, Аматова, Иванов, Одоевцева - и другие, все они помнят своего Гумилева - и о своем Гумилеве напишут...
Гумилев подростком, ложась спать, думал об одном: как бы прославиться. Мечтая о славе, он вставал утром, пил чай, шел в Царскосельскую гимназию. Часами блуждая по парку, он воображал тысячи способов осуществить свою мечту. Стать полководцем? Ученым? Изобрести перпетуум-мобиле? Безразлично что – только бы люди повторяли имя Гумилева, писали о нем книги, удивлялись и завидовали ему.

Все заканчивается одинаково - смертью.
От старого Петербурга не осталось ничего.

И поэтому книга Иванова - это не столько мемуары, сколько - словесный памятник времени.
Остаются стихи:

Четверть века прошло за границей,
И надеяться стало смешным.
Лучезарное небо над Ниццей
Навсегда стало небом родным.
Тишина благодатного юга,
Шорох волн, золотое вино…
Но поет петербургская вьюга
В занесенное снегом окно,
Что пророчество мертвого друга
Обязательно сбыться должно.

Георгий Иванов умер в августе 1958 года во французском доме престарелых.

Не столько о петербургских зимах, сколько о петербургской богеме начала двадцатого века. Пристрастно, конечно, не без этого (вплоть до того, что хочется сказать - вы или трусы наденьте, или крестик снимите. Разве борец за христианские ценности не должен в первую очередь им же следовать? Ну так не судите, тогда! К чему это фарисейство? Прям складывается поминутно впечатление, что это зависть к дару Мандельштама, Ахматовой, Блока, Есенина в вас кричит, хоть вы и оговариваетесь поминутно, что творцы они гениальные, просто люди так себе), но вполне читабельно. Особенно для любителей подобного рода прозы.

С творчеством Георгия Иванова знакома исключительно по его стихам. Было небезынтересно почитать прозу. Надо отдать должное, проза примерно того же уровня, что и поэзия, на мой взгляд.

Замечательная книга: светлая, добрая, красивая.
Читать подобную литературу - одно удовольствие, и еще не закончив читать, я поняла, что буду ее перечитывать, настолько она притягательна.

Сюжета у нее нет - просто зарисовки, сценки, сюжеты, легенды из жизни поэта Серебряного века Г.Иванова и людей, его окружавших - в основном людей тоже творческих. Очевидно, что для своей книги автор подобрал только тех людей, которые оставили по себе светлое впечатление, о которых автор вспоминает с любовью и нежностью.

"Петербургские зимы", возможно, первый настоящий постмодерн: вымысел мешается с реальностью, легенды, фантазии, сны неотделимы от живых людей, да и были ли вообще они, эти люди, не воображение ли автоа разыгралось? Все - на грани мистицизма, проникнуто романтическим воодушевлением, с некоторой толикой готики - и надо всем раскинул гранитные руки-каналы главный герой - Петербург-Петроград.

Несмотря на некоторый полет фантазии, книга все-таки мемуарная, а потому - очень субъективная, и личность автора чувствуется в каждом предложении, все суждения высказываются безапелляционно: коммунизм - зло, большевики - реальное воплощение этого зла, и каждый сочувствующий им - негодяй, и нет ему оправдания. Хотя нет, некоторым есть - тому же Мандельштаму, но тот поэт, по незнанию.