Собрание сочинений в трех томах. Том 3. Мемуары. Литературная критика

У меня была замечательная учительница по литературе. Благодаря ей, старшие классы школы прошли так, как надо – в упоении стихами символистов, акмеистов, футуристов. Были экскурсии в «Бродячую собаку» и Коломну, были самодеятельные постановки и раскрашенные лица.
А потом все отдалилось, закрутилось и, скажем пафосно, я забыла «желтый пар петербургской зимы».
Книга Иванова стала возвращением – именно туда, в чад, восторг и треугольники на лицах.
Жаль, что полностью вернуться нельзя – возвращается всегда кто-то другой…
Здесь вернулся незлобивый, остроумный человек, очень тихий. Между историями и байками, подмеченными деталями – размышления о Блоке и Гумилеве, о России.
Нет обличительного пафоса, нет нагнетаемого предчувствия конца, нет заунывного «В Петрополе прозрачном мы умрем». Многие разъехались, многие действительно умерли, потерялись. Кокаин кончился, юность ушла. Осталась пустота и верно выбранный тон воспоминаний – всё вроде бы близко, только руку протяни, а ведь прошло уже много лет и еще больше жизней.
Томные эстеты сменяются комиссарскими женами, те тоже куда-то пропадают, по мосту идёт Блок в барашковой шапке, время наполняет подвалы, смывает позолоту – и только две золотые иглы слабо блестят в петербургском небе.
Смотреть: картины Судейкина.
Слушать: Сплин «Санкт-Петербургское небо».

Поэты Серебряного века, которых принято называть второстепенными оставили первостепенные мемуары. Или первостатейные, назовите, как хотите. Отличные мемуары, одним словом. Заметки Георгия Иванова поначалу возмущают: как же так, над Чуковским надсмеялся, мейерхольдовский "Балаганчик" не оценил. Потом понимаешь, и посмеялся по делу, и то, что гения легонько щёлкнул по носу, извинительно. В конце концов Мейерхольда признают и понимают далеко не все. Зато Иванов хорошо понимает поэзию и поэтов. Рассказывает точно, ёмко и про картонный нос Гумилёва, и про лиловую цаплю Блока и про ангельские глаза аптекарского ученика Мандельштама. Пишет с огромной любовью, с личным участием, благо, всех близко знал и со многими дружил. Не пытается примазаться к чужой славе, но и не принижает себя, мол, где уж нам уж. Старается выделить в каждом характере базовые, ключевые, определяющие личность черты.
В общем, редкий случай: красивая книга о красивых людях.

На мой вкус, книга очень хороша. Если вы имеете хоть какое-то отношение к филологии, или любите атмосферу богемы Серебряного века русской поэзии, то очень рекомендую. Слог автора, с одной стороны, незатейливый, но, с другой, не лишён изящества. Повествование не линейное: автор всё время скачет между 1911 и 1921 годами, поэтому Ахматова-"старушка" возникает раньше, чем начинающий поэт Анна Ахматова, но это нисколько не умаляет достоинств повествования, просто автор пишет не в соответствии с хронологией. Как будто ты смотришь в телескоп на плеяду, и тут неожиданно одна звезда начинает сиять ярче. С какой любовью пишет автор о каждом, даже самом запойном пьянице-поэте, никого нет лишнего. Очень понравились главы о Блоке и Гумилёве, очень проникновенно и искренне оправдал обоих, потому как гениев судить невозможно. Чтение атмосферное, буквально на одном дыхании впитала я эту атмосферу голодного физически, но пресыщенного интеллектуально и творчески Петербурга. Никаких назиданий, только любовь и нежность. Повествование заканчивается резко, нет завершённости, а я хочу продолжения.

Мое впечатление от книги описать довольно сложно: вроде бы интересно читать, но постоянно что-то раздражает (уж простите за сравнение) как заживающая рана на разбитой коленке - и хочется почесать, расковырять, и больно.

Вне сомнения, нельзя считать это произведение правдой, прежде всего это - художественное произведение, и как в каждом художественном произведении в нем довольно много вымысла. Но когда этот вымысел касается дорогих, интересных тебе личностей, то появляется некоторый внутренний протест, свербит червячок: а так ли было? Особенно в этой книге, так как именно в этой книге воспоминания об известных личностях далеко не однозначны. Спойлить не буду, но о Клюеве, Есенине, Гумилеве, Иванове, Ахматовой написаны иногда далеко не вежливые и тактичные воспоминания.

Создается впечатление, автор желчен - очень мало написано хорошего, простого, больше сарказм, насмешки, не сильно завуалированное высмеивание. Был бы в те времена Интернет, эти записки по своему формату и стилю были бы очень популярным ЖЖ - разорваны, часто несвязаны, довольно эмоциональны, язвительны - даже набрали бы популярность и большое количество комментариев.

Знаете, иногда книги и писатели как бы "разговаривают" с вами через книги? Я имею ввиду, когда читаешь одну книгу, а в ней о другой, которую ты уже или читал, или собираешься? Вот и тут так случилось. Многопочитаемый мною Иосиф Александрович Бродский в Соломон Волков "Диалоги с Иосифом Бродским" говоря о своем учителе Анне Ахматовой упоминает это произведение:

Или всё-таки правды? Вот об этом я и говорю!

Серебряный век - больной, утонченный, мистический, полный безумных надежд и глубокого отчаяния, взорвавший плавное развитие литературы фейерверком кружков, направлений и противоречивых требований, породивший и туманный символизм, и прозрачную чёткость акмеизма, и сумасшедшие эксперименты футуристов. Графоманы всех мастей и недостижимая гениальность, всё смешано-перемешано, поди отдели зёрна от плевел. И бесконечные легенды, которыми окутана каждая биография, каждое событие, каждое значимое место на карте (есть в этом что-то от старого доброго романтизма). И вновь практически невозможно отделить то, что действительно было, от этих вымыслов. Да и нужно ли? История как наука всё равно только тем и занимается, что творит легенды, только далеко не такие красивые и возвышенные, как литература, так что я выбираю верить Серебряному веку, как бы противоречивы не были воспоминания о нём. Не так уж много я их читала - "Конец Ренаты", да ещё кое-что о Блоке... Но это всегда завораживает.

"Петербургские зимы" Георгия Иванова - это сплав легенд и воспоминаний, смешение мемуаров с художественным текстом, это базовое произведение, которое нужно прочитать, чтобы составить впечатление о Серебряном веке, о Петербурге того времени, о самых значимых фигурах литературных кругов, о "Бродячей собаке" и её завсегдатаях. Книга небольшая, и каждая глава - о новом человеке. Вроде бы небольшие отрывки, коротенькие эпизоды из жизни - а образ складывается такой живой и яркий, что сердце выворачивается наизнанку. Разве я не знаю биографию Ахматовой? Конечно, знаю. Но воспоминания Георгия Иванова о ней читала как откровение, и расплакалась над ними совершенно искренне - ничего нового не узнала, но образ сложился, трагический и рвущий душу. А горячая апология, посвящённая Блоку и его поэме "Двенадцать"! Пишите, критики, старайтесь, разбирайте поэму по косточкам, но не придумать вам ничего лучше, чем легенда о Блоке, убитом собственным произведением.

Великолепно написанная, живая история - но, как и всякие воспоминания, субъективная. Это нужно учитывать. Иванов беспощаден к любому сотрудничеству с большевиками, для него они - однозначно - убийцы России, враги, негодяи. Каждого, примкнувшего к ним, он либо записывает в мерзавцы, либо отчаянно оправдывает, как Мандельштама, обеляет неведением, незнанием, простотой души, которая сама не поняла, к кому приткнулась. К некоторым направлениям литературы своего времени он испытывает похожую неприязнь, и те, на кого потомки привыкли молиться, предстают порой в смешном и дурном свете - например, Есенин. Но в целом книга получилась сочувственной. Заметно, что большую часть "персонажей" автор искренне любит. И при всей мрачной, безысходной атмосфере (события поэтического мира происходят на фоне расстрелов, голода, беспредела, войны, наконец), закрываешь книгу с умиротворением.

Чёрная кровь из открытых жил -
И ангел, как птица, крылья сложил...

Это было на слабом, весеннем льду
В девятьсот двадцатом году.

Дай мне руку, иначе я упаду -
Так скользко на этом льду.

Над широкой Невой догорал закат.
Цепенели дворцы, чернели мосты -

Это было тысячу лет назад,
Так давно, что забыла ты.

Помнишь, как мы проводили холодные зимы? Грелись и звали баяном меха батареи... (ранний Сплин)
"Зима 1920 года в Петрограде..." - начинает Георгий Иванов, но быстро перестает повествовать об этом страшном времени. Его кидает по всему началу 20 века в литературном Петербурге. Эта книга - какой-то удивительный спектакль, где из метели выплывают знакомые и забытые лица, разыгрываются какие-то сценки, диалоги, потом они исчезают снова в глубине этой вьюги. Есенин, Блок, Гумилев, Ахматова - и многие, многие другие знакомые, которых Иванов смутно вспоминает с берегов Сены, по памяти цитирует стихи, мифологизирует события, делает свои выводы. Это интересно перекликается с другими книгами, которые я читала, скажем, сейчас я читаю дневники Рюрика Ивнева, и, представляя его мысли и чувства, которые он там весьма откровенно излагает, я по-другому вижу ту странную куклу, которой его выводит в нескольких главах Иванов. Кстати, Иванов считает его близким другом Есенина, а сам Ивнев Есенина почти не упоминает.
Почему-то было тяжело продираться через эту книгу, слишком быстро скачет повествование и слишком много имен, больше, чем действия. Но атмосферно - несомненно.
Но с милою весной снега растают вновь. Вернутся свет и зной, а ты, моя любовь? (Георгий Иванов)

Мне не нравится, когда восторженно хвалят Питер, мечтают "все бросить и переехать" сюда, взахлеб болтают о его красоте, архитектуре, жителях, а сами не могут и на секунду остановиться, чтобы глотнуть здешнего сырого воздуха, перестать суетиться, мелочиться, чтобы прочувствовать это безмолвное величие. Санкт-Петербург - это приговор, а не курорт, сама его атмосфера пропитана трагедией, безумством, ядом творчества и полета мысли. Я прожила на Петроградской стороне Петербурга первые 18 лет своей жизни, и сам исторический район наряду с любовью к русскому року, литературе вообще и поэзии в частности сильно повлияли на мой характер и восприятие окружающего. Я не могу представить себя без этого города, без этих улиц, мостов, зданий, у каждого из которых свое лицо, своя история, своя печаль, поэтому "Петербургские зимы" колоколом звенели в моей душе, навевая знакомые образы и приятные воспоминания. Автор любит и чувствует город, он знает его коварство, чтит холодную стройность, пьянеет и загорается от его туманного обаяния, и это понимание сразу же, с первых страниц подкупило меня.

Но Санкт-Петербург здесь все же выступает фоном, на котором развертываются судьбы замечательных талантливых людей, душ мятущихся и ищущих, но в большинстве своем потерянных и оторванных от реалий. Гумилев, Ахматова, Блок, Мандельштам, Есенин, Сологуб, Северянин, В.Иванов - они и многие другие предстают перед читателем, как близкие знакомые, в чем-то смешные, неловкие, со своими странностями и привычками, блистательными идеями и мелочными страстями, с горящими, как у сумасшедших, глазами или нервными жестами. Тяжелое время, нелегкие пути, человеческие трагедии и общенациональные потери. Стоит отдать должное, Г.Иванов пишет действительно интересно, необычно и открывает читателю своего героя несколькими меткими сценами, в которых отлично проявляется личность того или иного писателя, его человеческая суть, а не стереотипный скупой образ из школьного учебника.

После "Петербургских зим" хочется читать стихи. Зачитываться ими до глубокой ночи, делиться прекрасными строчками с миром, писать свои аляповатые рифмы, не думать о будущем, о деньгах, о работе, о смысле жизни и быть счастливым от этого. Хочется стать таким же безумцем, как и поэты со страниц этой чудесной книги, с вечно мокрых улиц моего города.

Оказывается, довольно трудно найти слова, которые достоверно выразили бы моё впечатление от этой книги. Георгий Иванов создаёт удивительно достоверную картину Петербурга начала века. Мне кажется, я понимаю, что в этой книге вызвало недовольство современников автора. Сплетая правду с вымыслом (я не знаю, что где, да и не хочу знать, наверное), он беспристрастен и, вместе с тем, безжалостен. Поэты, некоторыми из которых я в свое время восхищалась, предстают обычными людьми со своими недостатками, а не безгрешными небожителями. Поняла, сколько имен ускользнуло от моего внимания в период увлечения Серебряным веком. Что ж, буду навёрстывать упущенное!

«...Богемные нравы... Поэт... Как интересно... Да, пожалуйста, прочтите, мы так рады...»

Меня снова обманула аннотация. Книга не про город «до» и «после» революционный, не про петроградские мосты и архитектурные строения, не про жизнь в Петербурге начала XX века - книга про сонеты, лорнеты, символистов, акмеистов, футуристов и про бесконечные попойки в «Бродячей собаке» с претензией на игру, шик, молодость, творчество. Взгляд на изнанку Серебряного века глазами очевидца и яркого его представителя - Георгия Иванова, поистине суицидального поэта, чьи стихотворения в конце издания идеальны, чтобы повеситься в конце коридора. Да, я про Селиванова. Поэтому читать с великой осторожностью.

Как свидетельство эпохи, как возможность взглянуть на живых классиков русской поэзии - на педантичного Блока, отвечающего на стопки писем от поклонников, на чудака в нескляшных шароварах Мандельштама, к слову, моего любимейшего поэта, на непримиримого и непокорного Гумилёва, на безумного и бездумного светловолосого егозу Есенина и конечно, на прочих, менее известных или не известных вообще завсегдатаев дымных попоечных, ограняющих чистое поэтическое искусство - книга прекрасна. Я смотрела на них глазами Георгия Иванова и думала - дурашки, маются, творят, рифмы к рифмам соединяют, мечутся, изголяются, чем бы дитя не тешилось, лишь бы душой и сердцем не умирало. И только потом меня осенило - ведь это те самые классики, на которых со школьной скамьи я смотрела с благоговением к их талантливому гению и «истине в вине». А они дурачились - но так чисто, честно, искренне, что их стихи пережили целый век и всё ещё птицей стучат во мне.

«Маскарады, вернисажи, пятичасовые чаи, ночные сборища. Мир уайльдовских острот, зеркальных проборов, в котором меняется только узор галстуков. Кончится это страшно»

Катилась в неизвестность и перемалывалась жерновами истории страна. Волком завоешь, не то что сопьёшься, наблюдать это воочию. А они творили в закоулках «кручёныховского ада». И как же верно Георгий Иванов отметил прелесть Есенина для тогдашнего и последующего поколений. Такой же живой, неидеальный, с искренними глазами и противоречивыми выходками, не знающий, где себя успокоить, кроме гостиницы «Англетер».

Сейчас уже не представляется возможным вспомнить, как эта книга попала ко мне в хотелки и в электронную книжку, но произошло это явно случайно - начав читать, я поняла, что ожидала совершенно другое)

Это книга-воспоминание автора о жизни в Петербурге в начале 20 века - где-то с 1909 и до 1922, когда Георгий Иванов эмигрировал из СССР. Иванов пишет о людях литературы, с которыми общался в те годы, а круг знакомых у него был весьма большой: Ахматова, Гумилёв, Блок, Мандельштам, Игорь Северянин... Он пишет о них с уважением и доброй иронией, но без пафоса и пиетета, прежде всего, как об обычных людях, а потом уже о великих поэтах. Такое обращение может показаться нам фамильярным, но стоит учитывать, что он написал эту книгу и опубликовал в 1928 году, будучи в эмиграции, для таких же эмигрантов, которые также могли водить знакомство с этими людьми. Меня немного удивил тот факт, что половины имён, упомянутых автором, я или вообще никогда не слышала, или слышала вскользь. Сложилось впечатление, что в те годы, особенно дореволюционные, стихов не писал только ленивый, и все уважающие себя образованные люди могли на поэтическом вечере блеснуть парой-другой собственных строф. И в книге сплошь молодые поэты, идущие к мэтрам прочесть свои стихи и услышать критику. В теперешнее непоэтическое время это кажется таким нереальным...

Здесь не особенно много политики - лишь необходимый минимум для понимания обстановки, в которой после революции протекала жизнь. Единого сюжета нет, Иванов рассказывает сначала об одном человеке, потом о другом, иногда эти рассказы-судьбы переплетаются. Читать интересно и приятно, и ощущения подглядывания в замочную скважину не возникает - должно быть, потому, что Иванов, повторюсь, рассказывает о своих героях с уважением. Сенсаций не ждите, а вот обстановка времени-места передана, по-моему, очень хорошо. Такая это книга.