Рецензия на книгу
Петербургские зимы
Георгий Иванов
Danny_K6 февраля 2018 г.В голове шумок тоже „чудный“: самое сладкое читать так — не умом, предчувствием.Мемуары или нечто, под них умело маскирующееся, всегда воспринимается иначе, чем то, на чём изначально стоит печать «художественная литература». Реальные — известные к тому же — люди, знакомые события, места, детали вызывают нечто сродни ностальгии, фантомной, потому что ты не был там в то время, не видел это, но это — было, ну или по крайней мере могло бы быть. И оттого оно, особенно если написано хорошо, как «Петербургские зимы» Георгия Иванова, кажется просто невыносимо реальным: со всеми чудаковатыми личностями, живыми, а не закостенело-прилизанными, как в учебниках, образами поэтов начала XX века, с искренними словами и стихами. И чувство объёмной, неоспоримой реальности не разрывает даже тот факт, что, по признаниям современников, правды в «Петербургских зимах» было меньше, чем легенд и вымысла.
Однако чтение приносит двоякие ощущения: с одной стороны, разочарование оттого, что происходящее — в другом месте в другое время — не увидеть, не узнать ближе ни Гумилёва, ни Сологуба, ни Блока, ни Северянина, не поговорить с ними, не поприсутствовать ни на собрании «Клуба импрессионистов» Кульбина, «Башни» Вячеслава Иванова, в «Цехе поэтов», не почувствовать всё это — дыхание времени, свободу начала двадцатого века — полнее, чем через строки, но с другой — разумные мысли: революция, ЧК… скажи спасибо, что не жил тогда.
Во время, когда все поэты знали друг друга, во время, когда набирали силу, чтобы потом рассыпаться или обратиться в нечто более классическое, авангардистские течения: символизм, плеяда различных видов футуризма, имажинизм и иже с ними. Во время, когда Блок изменяет Прекрасной даме, создавая поэму «Двенадцать», когда Гумилёв с Ахматовой принимают друзей-поэтов в Царском селе, когда на коне Клюев со своей новокрестьянской поэзией, когда эстетствует декадент Кузмин. Во время ярких рубашек Есенина, встреч у Городецкого, литературных собраний — почти вакханалий — в «Бродячей собаке».
Во время, когда умер Блок, расстреляли Гумилёва, когда кто-то выбрал советскую власть, кто-то в ней разочаровался, кто-то предал других, кто-то — себя.
В «Петербургских зимах» с мягкостью и лёгкостью слога сочетается забавность историй и серьёзность подтекста или даже, наверное, не подтекста, а фонового изображения, неясного — в духе авангарда начала века, — но создающего атмосферу приволья и гори-оно-огнёмья, смешанного с ужасом и разочарованием. Со страниц «Петербургских зим» улыбается Гумилёв, смеётся Мандельштам, учит Блок, одобряет Вячеслав Иванов, и замирают живые личности, переливаясь, как мыльные пузыри, чтобы потом, как пузыри же, и лопнуть.
Страшно. Больно. Просто.
Не думала, что когда-нибудь влюблюсь в Георгия Иванова, о котором раньше не слышала ничего, а в последнее время очень много хорошего, поэзию которого несколько безуспешно уже пробовала читать.
Но.
Надо же.91,1K