Собрание сочинений в трех томах. Том 3. Мемуары. Литературная критика

Замечательная книга: светлая, добрая, красивая.
Читать подобную литературу - одно удовольствие, и еще не закончив читать, я поняла, что буду ее перечитывать, настолько она притягательна.

Сюжета у нее нет - просто зарисовки, сценки, сюжеты, легенды из жизни поэта Серебряного века Г.Иванова и людей, его окружавших - в основном людей тоже творческих. Очевидно, что для своей книги автор подобрал только тех людей, которые оставили по себе светлое впечатление, о которых автор вспоминает с любовью и нежностью.

"Петербургские зимы", возможно, первый настоящий постмодерн: вымысел мешается с реальностью, легенды, фантазии, сны неотделимы от живых людей, да и были ли вообще они, эти люди, не воображение ли автоа разыгралось? Все - на грани мистицизма, проникнуто романтическим воодушевлением, с некоторой толикой готики - и надо всем раскинул гранитные руки-каналы главный герой - Петербург-Петроград.

Несмотря на некоторый полет фантазии, книга все-таки мемуарная, а потому - очень субъективная, и личность автора чувствуется в каждом предложении, все суждения высказываются безапелляционно: коммунизм - зло, большевики - реальное воплощение этого зла, и каждый сочувствующий им - негодяй, и нет ему оправдания. Хотя нет, некоторым есть - тому же Мандельштаму, но тот поэт, по незнанию.

Мемуарная проза поэта Серебряного века Георгия Иванова выгодно отличается от восторженных записок его жены Ирины Одоевцевой, на книгу воспоминаний которой я уже выкладывала здесь рецензию.
Иванов не юлит, он честно предупреждает, что воспоминания его щедро перемешаны со слухами и сплетнями, что многое драматизировано и приукрашено, и что верить нужно далеко не всему. Тем не менее, читать его прозу одно удовольствие. Любые воспоминания современников поданы через призму личного отношения к коллегам по поэтическому цеху: там вечно кто-то кем-то восхищается, кто-то кому-то завидует, недолюбливает, кто-то с кем-то дружит и враждует, и все со всеми соперничают. Ну и как тут можно кому-то однозначно верить? Все, абсолютно все, я уверена, чего-то недоговаривают и многое приукрашивают. Но Иванов, в отличие от других, делает это с непередаваемой иронией, его характеристики коротки, ёмки и полны сарказма, его замечания о коллегах и друзьях порой циничны, а порой в них удивительным образом смешаны восхищение и насмешка. Не знаю, насколько правдивы некоторые рассказанные им истории, но это и неважно в данном случае, они покорили бы меня как в виде приукрашенных фактов, так и в виде художественного вымысла.

Очень люблю Георгия Иванова, как поэта - одно время, маленький сборник его стихов, что называется «лёг мне на душу». Очень проникновенно и атмосферно! Теперь пришло время познакомится с его прозой.
В целом, мне очень понравилось – в каждом очерке чувствуется «дух эпохи» серебряного века. Правда под конец, стало немного скучновато читать, книга почему-то перестала удерживать моё внимание, но две последние главы читались на одном дыхании. Очень интересно была выведена параллель – Блок-Гумилёв. Я например, не знала, что они относились друг к другу, мягко говоря, холодно и умерли в один год.
Мне очень понравилось, что Иванов указывает отличительные черты современников, даже не внешние, а "черты восприятия", но познакомившись с ними уже трудно в дальнейшем выбросить их из головы.

Пушкинский вечер. Странное торжество — кто во фраке, кто в тулупе — в нетопленном зале...Ахматова стоит в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое — жалкое — прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего — молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же, "как поживаете".

Мадельштам. Смешлив — и обидчив.
Поговорив с Мандельштамом час, — нельзя его не обидеть, так же, как нельзя не рассмешить. Часто одно и то же сначала рассмешит его, потом обидит. Или — наоборот...
Мандельштам обижался за то, что он некрасив, беден, за то, что стихов его не слушают, над пафосом его смеются…

Сологуб.
"Кирпич в сюртуке". Машина какая-то, созданная на страх школьникам и на скуку себе. И никто не догадывается, что под этим сюртуком, в «кирпиче» этом есть сердце. Как же можно было догадаться, "кто бы мог подумать"? Только к тридцати пяти годам обнаружилось, что под сюртуком этим сердце есть.
Сердце, готовое разорваться от грусти и нежности, отчаяния и жалости.

Иванов смог и в нерифмованном тексте проявить явный талант поэта - его петербургские мемуары более всего похожи на стихотворения в прозе. Из мокрого снега гранитного города выходят фигуры поэтов, которые жили со страхом быть расстрелянными, таскали на спине мешки с мукой для семьи, существовали с привычным ощущением голода и при этом умудрялись создавать стихи, которые сейчас распродаются тиражами намного большими, чем при их жизни.

Иванов несколькими штрихами очерчивает декорации Петербурга 20-х годов. Ночевки у сомнительных приятелей, плата за починенные сапоги продуктами. Начинающий поэт не чурается написать расплывчатые вирши по образу и подобию сборника, вышедшего в красивом переплете - почему бы и нет, главное - издаться, хоть негромко, но заявить о себе. Главное - не питать иллюзий.

И читателям тоже питать иллюзий не рекомендуется. Собратья по духу и друг к другу относились с изрядной долей снисхождения. Даже супружество не обходилось без изрядной долей едкости.

Вышивающая по канве жена - Анна Ахматова, которая совсем скоро впишет свое имя в историю русской литературы.

Пытающийся найти свое место в петербургской "чинной" жизни Есенин, как и многие "поэты из народа", находит покровительство у экстравагантного лубочного патриота Городецкого, который хочет возвести любую "деревенскость" в абсолют. Идут ли Есенину и остальным на пользу "домашних собеседования, где «гениально», "выше Пушкина" и т. п. звучало обыденной похвалой"? Это - лишь еще одна веха на пути становления самого себя.

Над Блоком, как и в книге супруги Иванова, Ирины Одоевцевой, витает ореол смерти, роковой раны, нанесенной самому себе. Считать, что великие люди не совершают ошибок - непростительное допущение. Их ошибки остаются запечатлены на бумаге и следуют за их именами даже после окончания земного пути - это проклятие, от которого нет спасения в обоих мирах.

Молчаливо и сдержано следует по страницам столь импонирующий мне как человек, а не только как творческая единица, Сологуб. Должно быть, общение с ним было настоящим наслаждением - столько реплик можно смело делать афоризмами. Но после осознания, насколько серьезные переживания стояли за этими высказывания, желание предавать их огласке начинает колебаться.

Жизни всех этих людей переплелись тесной паутиной встреч, разговоров, обмолвок, узнавания имен в газетах, уважения или неприятия, но каждый прошел свой путь, в конце которого была или жизнь в эмиграции, или смерть от законно одобренных выстрелов, или обретенный путем мук и тревожного ожидания шаткий покой в конце жизни. Никто, и даже сами они друг о друге всей правды не скажут. Даже не из желания очернить, возвысить или утаить - даже в мире поэтов чужая душа - потёмки. Остается лишь выуживать из мемуаров крупицы знаковых фраз, впечатлений и судьбоносных знаков, потому что любить стихи поэта, не любя его самого - это не для России.

"Любя стихи, мы тем самым любим их создателя - стремимся понять, разгадать, если надо, - оправдать его".
Александр Блок

Мемуары увлекли! Первые примерно полсотни страниц казалось - "ну, так себе, это просто заметки скучающего эмигранта о разных людях, как-то случайно объединенных по географическому признаку". А потом - не оторваться. Манера Георгия Иванова писать о тех, с кем он пересекался в редакциях, кружка, кафе, богатых и бедных домах, располагает к себе искренностью и честностью - вне зависимости от того, речь идет об условно плохих или хороших, знаменитых или безвестных персонах. Нет обид, нет презрения, нет сведения счетов, нет приторных восторгов. Все - как живые и всë - как живое. Было - так. Читая, погружаешься в кутежа в "Бродячей собаке", чувствуешь холод, восторг, страх и проч., равно как и герои воспоминаний Иванова. "Петербургские зимы" действительно похожи на эти самые петербургские зимы - морозы сменяются оттепелями и слякотью, воспоминания о людях всемирно известных или близких чередуются с воспоминаниями о известных только в узких кругах или совсем случайных персонах. "Петербургские зимы" воспринимаются как мозаичный узор на заиндевевшем стекле, с протаянными от дыхания окошечками, сквозь которые силуэты эпохи Серебряного века скорее чувствуются, чем видятся. Мне кажется, лучше написать о Серебряном веке и его трагедии (империалистическая, революции, эмиграция, террор) было просто невозможно. И конечно, отдельного внимания стоят главы о Блоке, Гумилёве, Есенине.

Читать надо в таком порядке - сначала "На берегах Невы" Одоевцевой, потом - "Петербургские зимы" Иванова. Иначе первое после второго вообще не пойдёт. Иванов поэт, и вот эта его поэтичность отразилась на текстах. Заветам акмеизма и "парижской ноты" верен автор.
И как же стоит поучиться у него такту и чувству меры иному современному ироничному мемуаристу. Вроде бы тут - и бесноватые футуристы, и народные поэты, и те, и эти выведены комично и подчас ехидно. Но ничего лишнего. Ничего "этакого". Истинный петербуржец!
Про Мандельштама лучше всего - те же истории были и у Одоевцевой, но насколько у Иванова чётче, яснее, только то, без чего не обойтись.
Жаль, что про Одоевцеву - ни слова. И про Георгия Адамовича. А ведь они с Ивановым были "два Жоржика", друзья по акмеизму. Но так или иначе - нет их тут.
Это и не мемуары, и не роман, это фильм. Такое итальянское кино в декорациях ледяного Петербурга.

Георгий Иванов как на духу пишет о жизни своих коллег по литературному цеху в Петербурге начала 20 века. Надо сказать, я полностью с ним согласна касательно того, что русским людям интересно не только творчество, но и сами поэты и писатели как личности, поэтому столь близкое знакомство с их жизнью, не причёсанной редакторами или не извращённой очередным исследователем, столь необычно и загадочно.

Я не сразу привыкла к стилю, но в конце он меня покорил и я с удовольствием читала эту книгу, которая представляет собой заметки о современниках поэта и писателя Георгия Иванова. Тут вам и символисты, и акмеисты, и "деревенские" поэты, а также их жизнь, скорее вне творчества, но сильно с ним связанная. Краткий экскурс в психологию и судьбы, столь горькие и необычные. Любителям Серебряного века читать всенепременно.

Я знаю, что эта книга не документальна в полной мере. Автор смешал факты с вымыслом, воспоминания со снами. Но для читателя он не оставил границ, разделить их невозможно. Но они воссоздают именно ту атмосферу, то время жёстких перемен в 1920-е. Тут упоминается весь свет Серебряного века: Ахматова, Гумилёв, Блок, Северянин, Хлебников, Сологуб, Городецкий, Мандельштам, Есенин. Я верю, что они были именно такими, как описано в книге, даже если с ними не происходило именно этих событий, даже если сам автор их не знал.

Очень хорошее, глубокое погружение в зимний, туманный, заносимый снегом уже Петроград, но пока ещё не Ленинград.