Рецензия на книгу

• 

  IvanRudkevich27 января 2026 г.

  Мифология Иванова.

  Невероятно до смешного:
  Был целый мир – и нет его…

  Г. Иванов, Rayon de rayonne.

  Первый удар по городу случился в октябре 1917 года, второй удар - в короткие и страшные годы правления Зиновьева, третий удар - "кировский удар", последний удар - Блокада. Все это - не по домам, хотя архитектура тоже - лакомый кусочек для слома, а - по людям. Живые лица сменились масками, маски стали историей, и тот невероятный "Петербургский миф" - (В Петербурге жить – словно спать в гробу!) формируется через прочтение - Достоевский и стихи - вот и вся суть... люди? А люди? Ну на что мне люди?...

  В основу мифа легли три фигуры - Блок, Ахматова, Мандельштам.
  Еще год. Пушкинский вечер. Странное торжество – кто во фраке, кто в тулупе – в нетопленом зале. Блок на эстраде, говорит о Пушкине – невнятно и взволнованно.
  Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твердо. Отличное перо (у Блока все письменные принадлежности отборные) плавно движется по плотной бумаге. В до блеска протертых окнах – широкий вид. В квартире тишина. В шкапу, за зелеными занавесками, ряд бутылок, пробочник, стаканы…
  – Откуда в тебе это, Саша? – спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. – Немецкая кровь, что ли? – И передавал удивительный ответ Блока: – Немецкая кровь? Не думаю. Скорее – самозащита от хаоса.
  Холодное одобрение Блока…
  Из-под барашковой шапки выбивается вьющаяся седоватая прядь. Под глазами резкие «мешки», еще резче глубокие морщины у рта. Широкие плечи сутулятся. Руки зябко засунуты в карманы. И безразличный, холодный «отсутствующий» взгляд.
  Это не чекист, проверяющий документы. Это Блок.
  …Еще полгода. Смоленское кладбище. Гроб Блока в цветах.

  И не так важно - достоверно ли, так ли оно было на самом дела, важно, что для Георгия Иванова Блок - вот такой.

  За окном, шумя полозьями,
  Пешеходами, трамваями,
  Гаснул, как в туманном озере,
  Петербург незабываемый.
  …Абажур зажегся матово
  В голубой, овальной комнате.
  Нежно гладя пса лохматого,
  Предсказала мне Ахматова:
  «Этот вечер вы запомните».

  Ахматова - сама мифотоверц, и апофеозом является "Поэма без героя":
  И я слышу звонок протяжный,
  И я чувствую холод влажный,
  Каменею, стыну, горю…

  И особенно, если снится
  То, что с нами должно случиться:
  Смерть повсюду – город в огне

  Самый, пожалуй, прочным образом связал - Георгий Иванов - образ Ахматовой в своих "воспоминаниях" и саму Ахматову:

  Пятый час утра. «Бродячая собака».
  Ахматова сидит у камина. Она прихлебывает черный кофе, курит тонкую папироску. Как она бледна!
  Да, она очень бледна – от усталости, от вина, от резкого электрического света. Концы губ – опущены. Ключицы резко выделяются. Глаза глядят холодно и неподвижно, точно не видят окружающего.

  Еще два года. Две-три случайные встречи с Ахматовой. Все меньше она похожа на ту, прежнюю. Все больше на монашенку. Только шаль на ее плечах прежняя – темная, в красные розы. «Ложно-классическая шаль». Какая там шаль ложно-классическая – простой бабий платок, накинутый, чтобы не зябли плечи!

  Ахматова стоит в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое – жалкое – прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего – молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же, «как поживаете».

  Самый цитируемый - и в документальном кино и в документальной литературе, и так, между делом - образ Мандельштама.
  Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек. Никто его не встречал, багажа у него не было – единственный чемодан он потерял в дороге.
  Одет путешественник был странно. Широкая потрепанная крылатка, альпийская шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные. Через левую руку был перекинут клетчатый плед, в правой он держал бутерброд…
  Так, с бутербродом в руке, он и протолкался к выходу. Петербург встретил его неприязненно: мелкий холодный дождь над Обводным каналом веял безденежьем. Клеенчатый городовой под мутным небом, в мрачном пролете Измайловского проспекта, напоминал о «правожительстве».
  Звали этого путешественника – Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была еще растрепанная тетрадка со стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки – и свои стихи, и Бергсона он помнил наизусть…

  Так вот он какой – Мандельштам!
  На щуплом теле (костюм, разумеется, в клетку, и колени, разумеется, вытянуты до невозможности, что не мешает явной франтоватости: шелковый платочек, галстук на боку, но в горошину и пр.), на щуплом маленьком теле несоразмерно большая голова. Может быть, она и не такая большая, – но она так утрированно откинута назад на чересчур тонкой шее, так пышно вьются и встают дыбом мягкие рыжеватые волосы (при этом посередине черепа лысина – и порядочная), так торчат оттопыренные уши… И еще чичиковские баки пучками!.. И голова кажется несоразмерно большой.

  Попытка ухватиться за память, сохранить осколки: и в эмигрантских газетах писали - уже в семидесятые - о смерти не гражданина США, почтенного отца семейства, а о смерти поручика.
  Потому что эмиграция - это не игры на чемоданах, когда - еще немного и вернусь, вернутся не все, а кто вернется из Ниццы в Москву не в Москве найдет приют, а лагерном бараке - исключений не много.
  Эмиграция - это новые реальности: и родная сестра Николая Второго Ольга работает на ферме, пишет картины.
  И никакого снобизма...

  Город претерпел самое страшное унижение: из Имперской столицы превращен - по кивку головы - в советскую провинцию. В книге Георгия Иванова слово "Ленинград" не встречается ни разу - и не должно встретиться, потому что Санкт - Петербург - это там, где фонтаны и оркестры в парках, а Ленинград - это заколоченные парадные и разбитые окна...

  Мифы не требует ни жертв, ни доказательств, задача проста: сохранить не детали, не подробности, а сохранить, попытаться сохранить дух времени - как суметь.
  Поэтому и книги его супруги - Ирины Одоевцевой - не столько документальны, сколько - о сохранении времени, почти музей.

  Еще один герой книги - Гумилев.
  Николай Гумилев - поэт, расстрелянный 26 августа 1921 года - в возрасте всего 35 лет.
  Гумилев стоит во главе акмеистов, и все они - Мандельштам, Аматова, Иванов, Одоевцева - и другие, все они помнят своего Гумилева - и о своем Гумилеве напишут...
  Гумилев подростком, ложась спать, думал об одном: как бы прославиться. Мечтая о славе, он вставал утром, пил чай, шел в Царскосельскую гимназию. Часами блуждая по парку, он воображал тысячи способов осуществить свою мечту. Стать полководцем? Ученым? Изобрести перпетуум-мобиле? Безразлично что – только бы люди повторяли имя Гумилева, писали о нем книги, удивлялись и завидовали ему.

  Все заканчивается одинаково - смертью.
  От старого Петербурга не осталось ничего.

  И поэтому книга Иванова - это не столько мемуары, сколько - словесный памятник времени.
  Остаются стихи:

  Четверть века прошло за границей,
  И надеяться стало смешным.
  Лучезарное небо над Ниццей
  Навсегда стало небом родным.
  Тишина благодатного юга,
  Шорох волн, золотое вино…
  Но поет петербургская вьюга
  В занесенное снегом окно,
  Что пророчество мертвого друга
  Обязательно сбыться должно.

  Георгий Иванов умер в августе 1958 года во французском доме престарелых.

  7

  73