Собрание сочинений в трех томах. Том 3. Мемуары. Литературная критика

Петербург - да, возможно; но, постойте, где же зимы?...Это скорее какое-то безвременье или вневременье. Время давно остановилось, ушло...Остались лишь воспоминания...Нет и призрачного намека на время года...

"И когда думаешь о бывшем - так недавно и так бесконечно давно, иногда не знаешь, - где воспоминания, где сны"

"Если вглядываться пристальней - прошлое путается, ускользает, меняется..."

Все как в тумане (и не случайно - Петербург)

"На Невском шум, экипажи, свет дуговых фонарей, «фары» Вуазенов, «берегись» лихачей, "соболя на плечах и лицо под вуалью", военные формы, сияющие витрины. Блестящая европейская улица — если не рю Руайяль, то Унтер-ден-Линден. И туман здесь "не тот" — европеизированный, нейтрализованный. Может быть, «тот» настоящий петербургский туман и не существует больше?

Нет, он тут, рядом, в двух шагах. В двух шагах от этого блеска и оживления — пустая улица, тусклые фонари и туман.

В тумане бродят странные люди".

В такую же странную книгу мы и попадаем. Вообще удивителен (необычен, странен) взгляд поэта (да вообще человека творческого, человека из сферы искусства) на окружающую действительность...Где-то там (на заднем фоне) идет первая мировая, революция, гражданская война...а в книге - сплошные литературные вечера, спектакли, встречи с друзьями по поэтическому цеху, разговоры и споры об искусстве, о литературе...ни слова о насущном, о голоде и холоде (а ведь было, наверняка было, зима к тому ж), об отсутствии денег тоже как-то вскользь, о скудном пропитании ни слова; все мысли о вечном, о духовном, о красоте, эстетике, будто и нет быта в его ощечеловеческом понимании, нет земного, есть - возвышенное...

Встречи с Блоком, Есениным, Северяниным, Сологубом, Гумилевым, Ахматовой и многими-многими другими. Мемуары поэта о встречах с другими поэтами. Красиво, проникновенно, трогательно, воздушно. Поэзия в жизни и просто поэзия жизни. Где каждое событие неповторимо, уникально, запоминаемо, даже в страшные годы, когда Россия меняла курс, у этих людей на первом месте искусство слова (от этого, наверно, и все беды русских интеллигентов: их вечная оторванность от нужд простого народа, их вечная неприспособленность к реальной жизни)

Короткие заметки-главы, описывающие (донельзя кратко) творческий путь-судьбу конкретного поэта. Судьбы разные, но заканчивающиеся практически всегда одинаково печально, - такова судьба поэта в России - "Великие поэты сгорают в своих стихах и гибнут..." - короткие и яркие вспышки-судьбы на литературном небосклоне. И ты знаешь, чем все закончится, но отчего-то читая все это, надеешься на лучшее...

Необыкновенно атмосферная книга, "красное небо, тающий снег..."

А зима, скорее, как символ смерти....

"Мертвецы палят по мертвецам. Так что, кто победит - безразлично.
Кстати, Вам не страшно? И мне не страшно.

Ничуть. И это в порядке вещей. Страшно будет потом...и живым".

От синих звезд, которым дела нет
До глаз, на них глядящих с упованьем,
От вечных звезд - ложится синий свет
Над сумрачным земным существованьем.

И сердце беспокоится. И в нем -
О, никому на свете незаметный -
Вдруг чудным загорается огнем
Навстречу звездному лучу - ответный.

И надо всем мне в мире дорогим
Он холодно скользит к границе мира,
Чтобы скреститься там с лучом другим,
Как золотая тонкая рапира.

Эта небольшая книга состоит из маленьких рассказов, зарисовок, а местами словно бы небылиц про то время когда назревала первая мировая война, или когда она уже во всю шла… о серебряном веке русской поэзии. Каждая глава это как ступень во внутрь огромного зала в котором находятся поэты. И вот ты уже разинув рот слушаешь эти байки. Театральный капустник? Репетиция перед чтениями? Заседание редакции? Да нет же! Это просто Георгий Иванов решил написать книгу и показать нам это время своими глазами.
И вот то, что это написано очевидцем с одной стороны очень круто, а с другой.. как бы так сказать поаккуратнее. У каждого человека есть свое понимание определенный вещей. Одну и ту же историю два человека с разными темпераментами или разным воспитанием, образованием расскажут совершенно по разному. Так вот и здесь. Безусловно я верю автору, но в аннотации сказано:

Почему я так к этому прицепилась? Да исключительно из-за Северянина. Не знаю чем он не угодил Иванову, а вот мне нравится лет с 14. От этого очень грустно было читать, что нет у него никакого таланта и не продержался он долго в «звездах». А кто продержался то? Вот например стихи Северянина я знаю и люблю, а стихи Иванова просто знаю, точнее я с ними знакома)) Это не говорит что Иванов плох, это всего лишь мое личное восприятие, точно такое же, как и у самого автора.
Ну, а если отойти от моих претензий и вернуться к книге, то она на самом деле интересная. Особенно меня потрясли рассказы-воспоминания о Мандельштаме. Этот автор как-то прошел мимо меня, но сейчас я на него посмотрела совсем другими глазами. Прекрасна (как и всегда) Ахматова. Очень ее уважали и любили и тогда, и сейчас. Хорошо описано восприятие ее стихов Гумилевым.
И я однозначно верю автору, что Кульбин умер от страха, что книжник действительно приходил к В., что Цыбульский играл всеслуховую музыку, а глухонемые ему подпевали. Верю, что богема собиралась в «Бродячей собаке», что Городецкий влюбился в Италию, что Садовский был слабый поэт, но зато не жалел чаевых, что Мандельштам был очень застенчивый и несколько неуклюжий, что Нарбут ходил бриться к самому дорогому парикмахеру. Про Блока, Гумилева, Ахматову, Сологуба лучше промолчу, слишком для меня большие величины!:) И не только верю автору, но и представляю все это в красках, сероватых таких.. иногда вдруг загорающихся ярким белоснежным светом холодной искрящейся снежинки из Петербурга.

Вот в таком сне воспоминаний Иванова я побывала.

Рассыпанные колоды карт. Вперемешку - и игральные, которыми судьба скоро сыграет в дурака, и потёртые пасьянсные, и загадочные Таро.
Дама пик - кто, кроме Ахматовой? Ахматовой - величавой царицы в ложноклассической шали, навеки коронованной ледяным одиночеством.
Король пик - конечно же, Гумилёв. Боязливый человек, поборовший себя, король, охотящийся на львов, король на войне, король в литературном салоне, жаждущий славы и её получивший.

• Моя жена ещё прекрасно вышивает по канве, - Гумилёв, после прочитанного Ахматовой "... я на правую руку надела перчатку с левой руки". Если это и неправда, клянусь! - это стоило бы придумать.

И - сонмы и сонмы карт: Вечеслав Иванов, пестующий таланты, Кузьмин, талант растратиший, демоническая баба - жена хозяина "Приюта комедиантов", вон там - Повешанный из Таро - поэт, с усмешкой рассуждающий о лучшем способе самоубийства, а вот и сумасшедший на скамейке Анненского, вот - Цымбальский, гениальный импровизатор, и Городецкий вместе со своими валетами - Есениным и Клюевым. О - каждом два слова, страничка, штришок, но как чётко, выпукло, как твёрдо отложилось в памяти.

И - джокер - сам Георгий. Что можно понять из "Петербурских зим" об авторе? Очень мало - и всё. Вот он - стесняющийся кадет, а вот уже друг Гумиёва и Блока. Вот он - источает сарказм такой глубины, что я аж икаю, а вот он жалеет мерзкого человека и жалость его такой силы, что мне тоже его жалко, этого недоумка. Блестящий ум и душа - это много или мало? Но это - видать, чёужтам.

И город, с его "Бродячей собакой" и "Приютом комедиантов", с его трактирами ямщиков и квартирами, где собираются поэты, туманный зимний Питер, Петербург, любовь моя! Корабль, идущий ко дну. И - пляска смерти на краю обрыва. Макабр, ешкин кот.

Ирина Одоевцева, написала две прекрасных книги мемуаров о Серебряном веке: На берегах Невы, и На берегах Сены.
Её муж, гениальный поэт, Георгий ИвАнов, написал свои изумительные мемуары о Серебряном веке — Петербургские зимы, но по сути, они могли бы называться — На берегах Стикса.
Есть у него стих, один из последних, в котором он, в эмиграции, уже больной и раздавленный одиночеством и жизнью, вспоминает.. нет, проваливается сердцем в прошлое, так похожего на рай — может иного рая и нет?
Он и Гумилёв, за руку, «как когда-то ходили поэты», прогуливается с ним по берегу реки: Невы? Леты?
Не важно..

Ходасевич (Набоков считал его лучшим поэтом 20-го века), прочитав томик стихов молодого Иванова, написал в рецензии: стихи хорошие. Но поэтом, Иванов не станет. Разве что.. с ним не случится некой встряски, или произойдёт какая-то житейская катастрофа, большое горе.
Собственно, только этого ему и надо пожелать.

Катастрофа в жизни Иванова произошла, и он стал великим поэтом, и.. не менее великим мемуаристом, чуточку не от мира сего: к сожалению, читатели не всегда могут увидеть божественное в стихе, ангела в человеке, или..  потустороннее — в мемуарах: оно и понятно, читатель привык, что мемуары должны быть точными и ровными, как бордюры в Берлине, и не отступать от истины. А что есть истина?
Есть легенда об ангеле смерти, слетающего к необыкновенным умирающим людям, в душе которых, в муке, пробуждается ангел.
Ангел смерти, сплошь состоит из глаз: как молодая листва, они покрывают его грудь, крылья..
И вот, он даёт шанс умирающему, ещё пожить. Он снимает глаз со своего крыла и дарует их душе: с этого момента, человек видит больше, чем простые смертные, и это — его крестный путь.

В одном своём стихе, Иванов описывает свой экзистенциальный кошмар в Париже: а что.. если Россия, милая Россия, Достоевский, Пушкин, прекрасный Исакиевский собор — не существуют и они лишь приснились, и на месте России, уже века, века.. — холодная степь, заметаемая снегом и звёздами.

Ах, как же сладко бывает на сердце, когда ты, в депрессии, бросаешь взгляд на книжную полочку, и видишь там — Достоевского, милую Цветаеву, Георгия Иванова..
И ты шепчешь вслух, чтобы не сойти с ума: нет, нет, всё это было, есть!
А на сердце всё равно.. жутко.
Израненное сердце, не доверяет больше миру, своим осязаниям, памяти.

И вот ты вскакиваешь с дивана, подбегаешь к полочке книжной, открываешь том Достоевского, в ужасе всё ещё сомневаясь: а может.. Иванов прав? Может, ничего этого нет?
Вот открою Пушкина, Достоевского.. а там написано: переведено с французского. И всё..
Дальше, можно уже и не жить. Нет Достоевского, России милой, значит.. нет и моего смуглого ангела — самой красивой женщины в России.
Всё, всё сон.. сон замёрзшего мечтателя из Белых ночей, умирающего где-то в степи, заметаемого снегом: словно тело медленно одевается белоснежным крылом, и снится ему — Россия, блистательный Питер, смуглый ангел..
Хоть приставляй пистолет к виску, возле книжной полочки: так впечатлительные русские читают книги.
Кстати, прекрасная картина вышла бы у Мунка..

Читая у Иванова, как в послереволюционное лихолетье, так похожее на чистилище, люди ходили пешком на край Питера, встречая на улицах — то ангела, то простёртого в снегу мёртвого человека.. ходили лишь за тем, чтобы посмотреть в театре на Жизель, на красоту, чтобы словно понять: если прекрасное ещё есть в мире, то и мир быть может есть, и бог, и мы..
Нет, Декарт, восхитительно нелеп со своим детским: мыслю, следовательно существую.
В нашем безумном мире — мало, просто мыслить.
Подумать только! Люди ходили в театр, через весь Питер сумрачный и опасный.. как паломники в старину на Руси — в Иерусалим, ходили словно бы  — в рай, рискуя попасть в рай небесный, и потом возвращались по звёздным потёмкам из «рая», в заснеженный Питер.
Прекрасный образ, правда? Не уверен, он мой, или Иванова..

Вспомнилось, как в студенческие годы, мучимый депрессией от неразделённой любви, на грани суицида, я нечаянно… оказался в Питере 1919 года.
Была зима. Блоковская улица и заикающийся фонарь, чем-то напуганный.
В городе у снега, часто бессонница. Снег шёл, брёл, куда-то, вместе со мной.
Впрочем, я вру. Это было чуть позже,
Был день. Снег уже прошёл и ещё не начался. Фонарь стоял погасший, как бы закрыв бледными ладонями дня, своё изуродованное лицо (мальчишки разбили).
Я шёл к другу. За неимением снега, накрапывала тишина, синева. Улочки и деревья — притихли, смотря в небо. Все они смотрели в небо, и от этого было равное чувство красоты и ужаса.
В такие моменты кажется, что ты в мире — один, что настал конец света, но ты его не заметил.
Пробежала рыжая собачка..
Мы с ней одни в целом мире. С грустной улыбкой, я окликнул её: Евочка..
Она остановилась и обернулась..

Иду дальше.. и вдруг, в снегу, у дорожки, лежит мёртвый человек, спиной на снегу, и смотрит в небо, навек застывшими глазами, разметав руки, словно он делал «ангела» на снегу, и умер.
Подошёл к нему, удостоверился, что ему не плохо, а что он — мёртв. Центр города. Людей нет. Жутко..
Оглянулся — никого. Улица — Питер 1919 г.
Вот сейчас послышится выстрел, и из-за угла вон того лилового дома, выбежит красноармеец с наганом и выстрелит в меня с локтя, крича кому-то: братцы! Вали вон ту белогвардейскую сволочь в белой шапочке и в синих буржуйских штанах!

У Ники Турбиной есть интересный стих:

Выход Петербургских зим, был ознаменован скандалом: Ахматова была в бешенстве, Цветаева — негодовала, Северянин рвал и метал (и это он ещё ни о чём не слышал, просто загулял в кабаке. Шутка..).
Все в один голос говорили, что Иванов в своим мемуарах, искажает действительность, выдумывает.
Но давайте честно: наша действительность, уже искажена и изувечена, как время и пространство возле массивных звёзд, и выправляется эта действительность, исцеляется — лишь в душе поэтов, влюблённых, детей и… некоторых сумасшедших.
Если в мире не могут быть вместе мужчина и женщина, созданные друг для друга, то это больная действительность, она хуже, чем мир Матрицы.
Подчиняться такой действительности, значит лгать о любви, идти против бога.
Сны и стихи этих влюблённых — реальнее самой реальности.

Все мы знаем, что Христос был распят не на кресте, а был прикован к столбу, на котором вешали рабов.
Но кому нужна такая немощная действительность? Бородатым и скучным учёным, историкам?
В этой больной действительности, Христос быть может и не воскрес даже. Потому такие люди «фактов» и живут в вечном апокалипсисе, без истины и любви.
Есть более высшая действительность её нежное и мучительное ответвление, продолжающееся в душе человека, в снах искусства и религии.

Поэтический кружок Гумилёва. Он - в центре, как солнце. Георгий Иванов и его жена Ирина Одоевцева, сидят на полу, словно бы нежные отражения друг друга в зачарованном зеркале.

Для Иванова, как поэту от бога, преступно описывать события такими, какими они «ползали» по земле: он описывает их, словно в из пятого измерения: какими они могли быть, или какими они отразились в душе того или иного человека: так зашедшее солнце, воскресает в свете луны.
Потому эти мемуары — для лунатиков. В них — боль и нежность лунатиков.
Иванов, словно шестикрылый Моцарт, играющий на рояле всеми своими крыльями, равно затрагивая клавиши реальности, иных, возможных реальностей, снов, душ: он играет свой Реквием о Серебряном веке.

Ахматова возмущалась, что Иванов, налгал на неё, выдумав такой эпизод: в послереволюционное, голодное лихолетье, Ахматова шла по пустой, заснеженной улочке с мешочком муки.
Устала и остановилась передохнуть.
К ней подошла старушка… и, видимо, спутав с нищей, дала ей копеечку.
Ахматова потом хранила эту копеечку за иконами..
Было ли всё именно так? Скорее всего, нет: была так улочка в снегу, был мешочек. Остановилась перевести дух? Да.
Кто-то к ней подошёл? Нет. Вот это то и потрясает до ужаса.
Люди проходили мимо раненого ангела, и лишь Иванов, в воспоминаниях, сам, словно Ангел, дал эту копеечку.. нет, дал тепло своей души, несчастной, замерзающей Ахматове.

Что интересно, если бы это было так, то сама Ахматова написала бы прекрасный стих об этом, и ни на кого не гневалась, а мысленно — поцеловала бы даже старушку и иконку и ту копеечку описала бы в стихе, ибо это — художественно сильно и.. божественно.
Это выправленная, исцелённая реальность, поцелованная — богом.
И что самое забавное, многие из тех эпизодов в мемуарах Иванова,за которые его клеймили, как за враньё, потом, спустя десятилетия, словно запоздавшие цветы по весне на далёкой и грустной планете, стали.. подтверждаться!

Не так давно, в какой-то рухляди на чердаке в Питере, были найдены вещи и книги Гумилёва, и в одной из книг — пропавшая прокламация, которую искал Гумилёв и за которую его расстреляли.
Иванов пишет, что Гумилёв написал её сам, против большевиков: это была его игра со смертью, его русская рулетка.
И много десятилетий все считали, даже литературоведы, что Гумилёв ничего не писал и Иванов всё выдумал.
Может.. и старушка была? Да, она прошла мимо. Но потом ей быть может приснилось, как она остановилась и подошла к Ахматовой.
Вот только… как Иванов подглядел сон старушки? Чудеса..

Если приглядеться к «Зимам» Иванова, то можно заметить тайную и мрачную нотку, объединяющую мемуары: словно Данте, путешествуя по Аду, случайно ступил на холодную питерскую мостовую.
Идёт тихий снег, замирая над землёй, превращаясь в дождь, словно боясь коснуться земли, сомневаясь в своём существовании. Шёпотом светят фонари.

• Где я? В раю, или ещё в аду? - Шепчет Данте, вслух, почему-то.. на русском, и сам пугается своих непонятных слов и закрывает рот, двумя ладошками, словно ребёнок, случайно признавшийся девочке в любви, думая, что говорит не вслух.

В «Петербургских зимах», как и у Данте, каждый — со своим тайным увечием души, судьбы.
Каждый теряет что-то в своём аду: любимую, друга, музу, талант, совесть, себя, душу, здоровье, любовь, ногу, руку, сердце, голову.. причём — буквально, вот что страшно.
Был такой поэт, гомосексуалист (Иванов об этом умалчивает) — Игнатьев.
После свадьбы, вместо брачной ночи, сладостных объятий и.. крови девственности на простыне, эта самая простыня новобрачных, окрасилась иной кровью — мужской: поэт перерезал себе горло, и невеста чуть не сошла с ума от потрясения.
Другой поэт, пойдя на охоту, небрежно бросил в лодку — ружьё, и.. с изяществом захмелевшего русского Купидона, оно выстрелило в него, словно бы мстя за невинно убитых животных: ему раздробило колено.
Этот поэт потом пригласил к себе Иванова, познакомившись с ним на рассвете, на пустом вокзале.

Иванов пришёл.. на его похороны: поэт покончил с собой.
Да, в России, Купидоны порой стреляют в себя от несчастной любви.
Забавная штука. Прочитал я стихи этого поэта: они несовершенны по форме, в них заикаются образы и ритм. Тупые академики и снобы от искусства, смеялись бы над ними, упрятав на дальнюю полочку истории, а между тем, по глубине чувства, они более близки к небу, чем отшлифованные и по сути, пустые стихи многих классиков.
Такой бывает и жизнь многих поэтов, как эти.. заикающиеся стихи. Как ребёнок, напуганные адом жизни.
Грустно, когда люди, в своём снобизме и глупости, судят произведения искусства и людей — по форме, одежде, не замечая их душу бессмертную?
Может это и есть.. ад?

Когда я читал в «Зимах» о другом трагическом поэте — Нарбуте, потерявшем руку, и.. жизнь, чуть позже (расстрел), я с нервной улыбкой прошептал вслух, слегка заикаясь, как обычно: Ну, Иванов, милый, тут то ты точно присочинил.
И правда, кто поверит, что малоизвестный русский поэт из глубинки, кутила, эдакий Дима Карамазов, отправился...в Африку, и, по пьяни.. женился на абиссинской принцессе и сражался с львами?
Я проверил. Оказывается, это правда: может на небе ангелы иногда бывают пьяны от любви и путают судьбы? Это же.. должно было случиться с Гумилёвым!
Чуден мир твой, Господи..

Иванов, в письме кому-то писал: этот мир, словно придуман каким-то Достоевским.
Я же скажу: многие судьбы поэтов, словно придуманы… Георгием ИвАновым. В том числе и моя судьба: и пусть я не в Африке (слава богу! с моим то везением!), но мне повезло ещё больше: меня любила.. а быть может и сейчас ещё чуточку любит, самая красивая женщина на земле: московский смуглый ангел, похожий на дивную венесуэльскую принцессу: и как я раньше не замечал, что она похожа на венесуэлочку?
Внимательный читатель, любящий Набокова и Платонова, подметит дивный солнечный зайчик узора: в следующем за историей с Нарбутом и львами, «портрете», Иванов описывает дивную историю, в стиле Эдгара По и Гоголя: о сумасшедшем и ранимом поэте — Комаровском, в бреду, в постели больничной, сражавшегося со львами..
Словно Комаровский, в бреду, выдумал судьбу Нарбута, и она — восхитительно воплотилась, или наоборот: Нарбут был так восхитительно пьян в Африке, что был «не в себе», зато в нём словно бы была — бредящая душа Комаровского, воочию переживая в заснеженной России, на больничной койке — как он сражался с львами и как его ласкала венесуэльская принцесса. Ну, абиссинская, то есть.

О поэзии Комаровского тоже у нас ничего не знают, высокомерно забыв о ней.
Подумалось: может, лет через 500, мы доживём до чудесной степени чуткости к искусству, и поймём, что порой жизнь человека и творчество, дивно меняются местами, как в зачарованном зеркале, и те робкие и бледные стихи, над которыми так любят издеваться кретины и снобы, на самом деле, лишь некие отсветы их подлинного творчества — их судьбы и жизни души, сердца.
Быть может даже, ангелы, читают именно эти стихи, «души и судьбы», и даже не знают о многих известных у нас — поэтах и писателях, чья жизнь души — бледна и нелепа.

Может, сумасшествия никакого и нет, и всё что пишут поэты — правда?
Просто души родные, рифмуются сквозь века и пространства, как вот у Нарбута и Комаровского, или Комаровского и.. венесуэльской принцессы. То есть, абиссинской.
Иной раз со мной случаются странные вещи, таинственные: я стою ночью перед зеркалом со свечой в руке. Голый и чуточку пьяный, с помадой на губах. Что за дичь? Может.. пора к психотерапевту?
Нет.. просто мой смуглый ангел, в Москве, на романтическом ужине со своим любимым человеком и он нежно пьян.
А я даже.. не пил. Но откуда тогда, накрашенные бордовой помадой, губы? Мистика..
Ласково целую своё правое плечо, оставляя на нём нежный след, словно каряя тень лодки Харона в реке, и грустно улыбаюсь: мой смуглый ангел, как же я тебя люблю..

Иванов изумительно описал историю с Комаровским, хотя многие потом и говорили, что он — всё наврал.
Бог с ними, с этими Фомами, норовящими вечно вложить свои перста осязаний, в разверстые раны воспоминаний, действительности, искусства, Христа.. не важно.
Я хочу жить в реальности ИвАнова, а не в убогой и озябшей реальности фактов, которым лишь снится реальность ИвАнова.
Иванов описывает, как чудесно развлекалась молодёжь Серебряного века.
Ночь. Снег покачивается за окном, словно он выпил и идёт от друзей к себе домой, опоздав на последний трамвай.
В кафе уже много выпито. Улыбки Гумилёва, Ахматовой, Иванова, Мандельштама сонного (У Иванова, пожалуй, лучшие воспоминания о нём в русской мемуаристике).
И вдруг, Гумилёв говорит: а поехали…
Нет, не к «бабам». Это Серебряный век. как никак. Да и.. Ахматова, рядом.

- А поехали, в Царское село! Посмотрим на скамейку в парке, на которой любил сидеть покойный поэт — Анненский!
Славно, да? Вот так, среди ночи, романтически ломануться на край города.
И почему сейчас нет таких сумасшедших затей во время вечеринок?
Вот бы так.. в ссорах влюблённых было.
Москва. Ночь. За окном, снег, слегка под наклоном — пьяный в доску, словно бы не может дойти до дома, время от времени падая в сугробы наметённых в небе звёзд.
Звонок в дверь. Открывает женщина, фантастической, венесуэльской красоты, словно за этой дверью — рай, и вполне мог бы дверь открыть — Пушкин, или Цветаева.
Женщина сонная, в лиловой пижамке..
И вот, я говорю ей, слегка заикаясь и вручая букетик сиреневых флоксов: смуглый ангел, поехали в борисоглебский переулок, посмотрим, где жила Цветаева, или где пьяный Есенин лежал в сугробе и улыбался звёздам..

- Саша.. милый, здравствуй. Ты.. пьян?
Мы два года с тобой не виделись, после расставания.

- Значит поедешь? Давай, солнце, я жду тебя на улице.
И солнце моё ночное, улыбается, освещая лестничную площадку, подъезд.. кое-где в доме загорается в окошках, свет.
Чудеса..

На той лавочке в парке, ночью, Ахматову, Гумилёва, Иванова и сонного, озябшего Мандельштама, встретила — тень, сидящая там и читающая стихи, вслух.
Боже! Неужели.. это призрак Анненского?
Нет, это наш сумасшедший и ранимый поэт Комаровский, у которого сейчас — просветление, и он здоров.
И пусть Ахматова говорит, что этого не было, что Иванов всё наврал.
Лунатики любви и жизни, знают: что это — высшая правда жизни, это — художественно гениально.
Ещё Достоевский писал, что русский человек часто врёт не для корысти, а от избытка души, от тесноты действительности, желая доставить удовольствие — слушателям.
Спасибо, Иванов, милый — доставил..
Да и кто знает? Может, в неком тайном ответвлении реальности, так всё и было?
А может.. души в раю, именно вот так, тайно и весело посещают земные места, где они были счастливы, и тогда уже восполняется некая высшая правда о жизни, которой не было места на земле?

Высшая правда о жизни.. а нужна ли она людям?
Иванов вспоминает, как в ночном кабаке, к пьяному Блоку, на колени села проститутка.
Он не прогнал её.. нежно гладя по голове.
Я бы хотел жить в мире, где Блоку установили бы вот такой памятник.
Разумеется, толпа бы возмущалась. На то она и толпа, чтобы судить, распинать и возмущаться.
И никто бы не стал слушать, что несчастный Блок, говорил с проституткой о звёздных мирах, о любви и страшном мире, и что эта несчастная женщина, в этот миг, зачарованно слушая его, забыла, быть может впервые за всё время — кем она стала, и на её личике играет детская улыбка.
Это же.. чистое евангелие. Идеальный памятник поэту.

Помните эффект Стендаля?
В музее, стоя перед картиной Рафаэля, он от потрясения красотой — упал в обморок.
Наверное, можно назвать русским синдромом, когда поэт, ведя пустую и разгульную жизнь, пьяным зашёл в музей с друзьями, и.. замер перед картиной Рафаэля, словно Орфей, обернувшись на свою погибшую жизнь.
Или профессор, живущий умную.. но никчёмную жизнь, словно бы за него эту жизнь живут родители, эпоха, мода, приятели..
А где же он?
И вот, вечером, он видит словно бы сон Раскольникова: лошадь бьют по глазам добрым, телу..
И в этот миг, зажигаются фонари, словно бы освещая всё всё в его душе, жизни, мире. (О, мой смуглый ангел! Когда я впервые увидел твою неземную красоту, словно бы зажглись фонари по всей земле, и даже звёзды стали видны — днём!).
Теперь он — другой. Он тянется к искусству, прекрасному.. но уже поздно (Это Иванов о Николае Кульбине, основателе русского футуризма. Этот очерк о нём столь же гениален, как и рассказ Эдгара По — Система доктора Смоля и профессора Перро, по которому сняли фильм с Ди Каприо — Обитель проклятых).

Так порой человек в любовной ссоре, за одну ночь, переживает словно бы.. года, в муке по любимой, и выходит из комнаты — совсем седым, с глубокими морщинами, подорванным здоровьем.
Он стучится в дверь к любимой… она открывает ему, и.. вскрикивает от ужаса.
И он — вскрикивает: любимая тоже, седая, с изувеченной красотой, но по прежнему, милая, прекрасная, как может быть трагически прекрасен, только раненый ангел.
Но время — упущено.
И вот, на полу, лежат мужчина и женщина, лежат без сил — молоды старики, русские бенджамины баттоны любви, лежат при смерти, нежно и робко соприкасаясь руками.
Тихие слёзы текут по их лицам..
Они только сейчас поняли: все непреодолимые препятствия в любви, все сомнения, боли, обиды и страхи — чепуха.
И люди гибнут в мире из-за чепухи, как и положено.. в аду.

Читал ли Набоков «Петербургские зимы»?
Есть у него пронзительный рассказ (Ultima Thule), о том, как у мужчины умерла возлюбленная, и он писал ей письма.
Я сейчас намекаю о Сологубе и его жене Насте Чеботарёвской.
В русской литературе были уже все сказочные персонажи: не было одного — Русалочки.
Чеботарёвская хотела вырваться из ада, уехать с берегов Стикса — к берегам Сены.
Не вышло.
Как метко заметил Иванов — порой мы носим ад в себе. А от себя не убежишь.
Сологубам уже почти дали загранпаспорт (на выезд из ада), но снова отложили.
Этих качалей в аду, душа женщины не выдержала: она бросилась с моста… в Стикс? Неву? Не важно уже..
Это было осенью. Наступила зима. Сологуб тихо сходил с ума, жил шёпотом, писал какие-то банальные стихи ни о чём, накрывал стол на двоих.
На его столе высились сталагмиты томов по математике: хотел доказать загробную жизнь.
И доказал..

А весной, возле его дома, в пене тающего снега и подснежников, прибило тело возлюбленной.
Так ласточки возвращаются весной.
Так души возвращаются в ад земной, для новой жизни: так возвращаются в России, влюблённые, как и положено, не замечая преград жизни и смерти.
Впрочем, у Иванова этого нет, меня эта история потрясла ещё в детстве.
Читая Иванова, боялся перевернуть последнюю страницу и.. прочитать что-то о себе и смуглом ангеле.
Смотрю сейчас в окно: снег колосится в сумерках, возле фонаря.
Окно, словно протекающая лодка Харона, медленно въезжает в мягкие заросли снега, словно в заиндевевшие, русские травы и камыши на берегу Стикса.

Знаете, я обычно перемещаюсь по Питеру в спешке, куда-то все бегу, бегу, и мне обычно нет дела до того, что вокруг меня: куда-то опаздываю, вот маршрутка ушла нужная, льет дождь и/или идет снег, вокруг куча странного народа в космических ластах, какое там посмотреть по сторонам. Но иногда, очень редко, у меня выдаются моменты, когда я просто гуляю по городу. Просто иду, никуда и ни за чем, смотрю по сторонам, на дома, на Неву и просто иду. И в процессе таких прогулок меня накрывает мыслью о том, что ведь по тем же самым улицам ходили те самые поэты, писатели, вообще всячески известные люди, вот в этих домах они жили, творили, спали, ели (или недоедали), и так странно от этих мыслей, и одновременно так удивительно до мурашек. Ты идешь по улице, где творилась история. Потрясающе.

И эта книга произвела на меня примерно такое вот впечатление. Это такой маленький сборник, наверное, заметок от лица Георгия Иванова, который в те времена ходил по Петербургу, встречался с Блоком, Ахматовой и еще целым перечнем поэтов того времени, и вот эти небольшие зарисовки, такие простые, позволяют почувствовать город, людей и поэтов, какими они были тогда.

Книга без особого начала и конца, без четкой последовательности событий. Просто заметки о людях. О местах. О взглядах. При чем, где-то грустно ироничные, где-то откровенно печальные. Здесь много сигарет и много кабаков, здесь поэты не идеальные, а очень простые, каждый со своими проблемами. Но каждый раз меня до мурашек пробирали моменты, когда эти люди собирались вместе и читали стихи. Сейчас это даже представить сложно - куда-то надо прийти, чтобы собраться небольшой кучкой, прочесть свое творение, послушать других, возможно, что и выслушать в свой адрес нелестные высказывания... Но какая-же потрясающая картинка таких сборищ стоит в голове, я бы очень хотела хоть одним глазком посмотреть на такую встречу.

Но есть одна проблема, она скорее, субъективная, но все-таки повлияла на мое восприятие книги - это моя неосведомленность. Я не знаю, точнее не знала, фамилий наверное половины представленных здесь поэтов, а еще не сильно осведомлена в части истории того времени, и мне было очень сложно воспринимать какие-то исторические моменты. Но есть здесь и плюс. Захотелось срочно взять в руки томик кого-нибудь из тех поэтов, да не просто взять, да еще и подробнейше ознакомиться с его биографией. Наверное, в школьные годы что-то где-то училось, но вряд ли было интересно, чтобы я это учила. А сейчас вот прямо захотелось, да. Не знаю, реализую ли я это в ближайшее время, но когда-нибудь - обязательно.
А пока - это было интересное знакомство.

Георгий Иванов «Петербургские зимы»

Трудно определить жанр, к которому относятся «Петербургские зимы» Георгия Иванова. Восемнадцать небольших эссе о поэтах на фоне событий начала XX века. Эссе субъективных, выхватывающих из биографий всего один-два эпизода, но, тем не менее, полностью погружающих в атмосферу того времени. Показывающих хрестоматийные личности порой с совершенно неожиданной стороны.

Повествование можно четко разделить на два периода: 1910-1914 – предвоенная жизнь глазами молодого Георгия Иванова, и 1917-1920 – реалии первых лет после революций семнадцатого года, когда заштатные члены поэтических тусовок вдруг становились генералами и товарищами министров.
Начало XX века – это время поиска новых смыслов. В живописи, музыке, литературе каждое новое объединение молодых людей считало своим долгом скинуть всех предшественников и конкурентов с пьедестала современности, искренне веря, что только оно и есть истинный выразитель своего времени. Но, вместе с тем, существовала и поразительная корпоративная солидарность.
Наглядный пример. Федор Сологуб – «кирпич в сюртуке», как метко подметил Розанов, строгий инспектор гимназии, которого боялись даже отъявленные хулиганы, вдруг обнаруживший у себя в тридцать пять лет литературный талант.
Вот как происходила его встреча с «поэтом из народа».

Дальше...

На мой взгляд, страницы, посвященные Блоку, одни из самых интересных в «Петербургских зимах». Думаю, мало кто слышал о кэрролловском педантизме А.А. Подобно оксфордскому профессору, написавшему за свою жизнь более ста тысяч писем, Блок отвечал на все присланные ему послания, даже на вздорные и сумасшедшие. Более того, все письма пронумеровывались и заносились в специальные книги с графами: от кого получено, когда, краткое содержание, краткое содержание ответа…

• Откуда в тебе это, Саша? - спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. - Немецкая кровь, что ли? – И передавал удивительный ответ Блока. - Немецкая кровь? Не думаю. Скорее - самозащита от хаоса.

• Стреляют, - говорит он. - Вы верите? Я не верю. Помните, у Тютчева:

• Кстати, - он улыбается снова. - Вам не страшно? И мне не страшно. Ничуть. И это в порядке вещей. Страшно будет потом... живым.»

  И еще мистическое описание смерти Блока. Поэт понял ошибку «Двенадцати» и ужаснулся ее непоправимости. Лежа в предсмертном бреду, он все время спрашивал жену все ли экземпляры поэмы уничтожены. «Люба, хорошенько поищи, и сожги, все сожги». Любовь Дмитриевна терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять начинал: заставлял жену клясться, что она его не обманывает, вспомнив об экземпляре, посланном Брюсову, требовал везти себя в Москву. «Я заставлю его отдать, я убью его...»

P.S. Продолжение – «Скамейка Анненского».

Китайские тени.. русские тени. Тени танцуют в пещере Платона.
Интересно, если бы я умер и оказался в условной Пещере Платона и «пещера» была бы памятью моей о мире и я бы там, как в детстве, шаля, делал бы руками — тени зайчиков или травки.
Это как-то отразилось бы в мире реальном? Может солнечный зайчик улыбки моего смуглого ангела во сне, нежно просиял бы?
Или рука её милая, во время сна, почесала бы свой носик, не менее милый?

Я к тому, что… если бы у меня было 2 жизни, я бы с радостью покончил с собой (не из-за любви: это если бы у меня была одна жизнь. Что я и делал уже). Из-за чего? Из-за насилия над красотой искусства —  другими людьми.
Я до сих пор не понимаю, почему есть термин — синдром Стендаля (Стендаль, будучи в музее, так исполнился красоты перед картиной смуглого ангела, что упал в обморок), но нет синдрома, когда от варварского или грубого отношения к искусству, насилия над красотой, человек бы падал в обморок.
Может в мою честь назовут? Синдром Лаонова. Или проще — синдром Саши.

Это и правда ужасно. Ужасно, когда варвар, вонзает нож в картину. Но не менее ужасно, когда нож — ментальный. А значит он проникает ещё глубже.
Вы можете представить себе, если бы на Голгофе было три креста, и у ног  распятого Христа.. кто то ел бы чебурек?
А есть чебурек в филармонии, когда играет Дебюсси или Рахманинов? А перед картиной Рафаэля или Уотерхауса?

А ведь многие кушают, и когда читают (грешен!!! я иногда люблю кушать во время просмотра фильмов, и порой мне стыдно до безумия, что я ем печенье за просмотром Тарковского или Бергмана. Но я стараюсь не есть в трагические моменты и даже.. прячу печенье и коржик! Господи, коржик, ты то тут откуда взялся, милый? Выдал меня с ушками..).
Многие вообще путают еду и искусство: набивая утробу — красотой или фактами.
Мне от этого больно и хочется умереть (не всегда. Я же не идиот… хотя — синдром Саши, звучит так, словно это весёлая разновидность идиотизма).

Название мемуаров ИвАнова, уже намекает на то, что это — тени воспоминаний, печальные арлекины воспоминаний.
ИвАнов вообще, незаметно создал новое искусство, которое все проглядели: импрессионизм воспоминаний.
Как в своё время смеялись над Моне: ну какие к чёрту синие тени!! Ты идиот, Моне? У тебя синдром Саши?
Так и над ИвАновым глумились и обвиняли в клевете и недостоверности фактов.
А что есть истина? Особенно в воспоминании, которое быть может есть более реальное вещество, чем — время?
Разве не арлекинские тени — всё, что происходит тут на земле? Разве душа не томится по чему-то более реальному, что превышало и искупало бы лживую реальность жизни?

Например: если поссорились мужчина и женщина, но женщина, постеснялась подходить первой, мириться, но в душе своей — она подходила 1000 раз за эту ночь и по уровню чувств, высшем уровне, выше этой глупой реальности, и мирилась и душу рвала себе и переживала и прожила в эту ночь — лет 10.
Спрашивается, что более реально? То, что она не подошла, или как она прожила это событие в душе?
Иногда, преклонение перед реальностью и голым фактом — это самое позорное и тайное рабство. Плебейство.
Реальность часто двоится двумя истинами, как и сердце влюблённого человека: который любит.. двоих.

Без понимания этой истины, соприкосновение с искусством или мемуарами — преступно.
Перекрестившись, как в детстве, перед тем как спускаться в тёмный подвал (ах эти чудесные прятки в детстве!) или перед тем как нести маме школьный дневник (что страшнее??), я заглянул в рецензии на Китайские тени.
Ужасных рецензий не было. Были милые рецензии. Но.. мне всё равно чуточку захотелось умереть (да, синдром Саши).
Кто-то может пошутить: Саша.. а это связано с рецензиями? Или вам просто, вдруг захотелось умереть?
Ну разумеется связано! В одной милой рецензии меня резанули слова: Иванов собрал прелестные анекдоты о писателях и..

Господи.. как больно это читать. Может глянуть на милое фото моего смуглого ангела? Как Стендаль, грохнусь в обморок от избытка красоты. Не смерть, но.. милый «пробник смерти».
Кто-то спросит, не унимаясь: Саша.. а на фото, ваш смуглый ангел… утром, в постели, без макияжа?
Ну разумеется.. но она без макияжа ещё прекрасней.

• Потому и в обморок падаете?
• Да.

  …..

  Так, прошло 10 минут. В обморок я не упал, но попил чудесный малиновый чай с коржиком.

Дело в том.. что прочитав Китайские тени, Марина Цветаева была — в гневе.
Речь шла о создании Мандельштамом стиха — Не веря воскресенья чуду.
Иванов создал дивную икону печального ангела-арлекина, непоседу, с несчастной любовью, бредущего вдоль берега моря, под смех мальчишек: он был влюблён в какого то смуглого ангела, жену армянина, богача. А сам умирал от голода.
Цветаева, в своём эссе, стала доказывать.. что этот стих — посвящён именно ей, а не какому то смуглому ангелу.

С одной стороны, Марину можно простить. Тут её ослепила ревность. Да и любовь между ними была (между Мариной и Осипом).
Если не ошибаюсь, жена Осипа, Надя, потом вспоминала, когда её спрашивали, не ревнует ли она спустя года, к Марине, что она была первой женщиной Осипа?
Она улыбнулась: что вы? Спасибо Марине! Кто как не она могла научить Осипа — любви?

С другой стороны, в эту же ловушку попала и Ахматова. Нет, Осип не ей посвящал этот стих. Хотя реальность двоится, как и сердце человека.
Она обиделась на другое: Иванов описал в улыбчивых красках, как Ахматова устроила вечер своей поэзии после многих лет молчания. Пришли все.
Вечером, пришла за билетом какая то женщина скромная. Спросила билет. Ей сказали — кончились.

• Все? — Расстроилась женщина. — и даже для меня нет?
• Нет.
• Ну тогда я ухожу? Но учтите, я не вернусь. Концерта не будет.
• До свиданья.

  Спустя минуту, кассирша узнала, что это была — Ахматова, и бросилась к ней.

Знаете чем прекрасны такие мемуары, где люди выглядят не как гипсовые истуканы на школьных пыльных полочках, а живыми, в 4-м измерении событий, отражённых в душах тех или иных людей: событие, отражённое в душе Достоевского или Цветаевой, пусть и недостоверно, более реально и близко к Богу, нежели голое событие, само по себе.
Помните, как в фильме Балабанова — Брат, Данила помогал брату разрулить ситуацию и с бандюгами засел в какой-то квартире, «пася» одного человечка?
Эта квартира — ад, не его жизнь, ложная его жизнь, хотя и реальная, и в этой квартире скоро убьют человека.
И вот, звонок. Он открывает дверь (пистолет прячет за дверью), и видит, что это его любимый музыкант. Просто он ошибся дверью, и его зовёт милый голос — этажом выше.

Кто-то фукнет: нет, это не интеллигентское кино, там убийства и секс и наркотики и…
И моё веселое русское слово в ваш адрес, кто так думает.
Потому что тут — русское кватроченто в стиле Фра Анжелико: у Данилы болит голова и он идёт наверх, по ступенькам, словно в рай — спиритуалистическая смерть — квартира-рай, и там он видит своих милых друзей: друзей его души, тени своей подлинной жизни: его любимые музыканты играют его любимые песни, уютно пьют водочку, играют в бильярд.
Он просит разрешения: можно я тут посижу чуть-чуть?

Вот так и мемуары Иванова: хочется посидеть душой в этом уютном месте, где жив милый Осип Мандельштам, жив Гумилёв, ещё не расстрелянный: он был в Англии, на момент революции, он мог остаться жить там.. просто, жить. Его спросили: Николай, ты куда? В Африку, охотиться на львов? На войну?

• Нет, в Россию. Большевиков я ещё не видел. Не думаю, что это будет опасней охоты на львов.

Зима. Возражения Осипа становятся всё прозрачнее.. Гумилёв увлечен и смотрит на небо, облака..
И тут.. на его колени падает замёрзший Осип. Его дома откачивают, растирают спиртом..
Но спасителем себя провозглашает один человек: он просто поднёс трёхрублёвку к лицу Осипа. И Осип — ожил.
Было ли это на самом деле? Было, но наверно не всё. Это было мило? Реально, чисто духовно? Да.
Иванов — гениальный поэт, и он как никто знал, что события порой могут развиваться в нескольких реальностях, интерпретациях реальности.
Где-то, всё было именно так.

Или вот ещё. Иванов описывает в паре строчек, зарницу воспоминания: поэты устроили частное издательство, для «своих», и туда присоседилась некая женщина, с сединой, пухленькая. Не совсем поэт, но стихи пописывала. Она — врач.
И вот, вышел первый номер журнала, со стихами поэтов. Все листают жадно.. ищут.. так же жадно и прелестно, сумасшедшие порой ищут себя в зеркале: это веточка, облака.. синичка, травка… А где же я, господи! Меня нет!! Может я — травка? Синичка? Ну не вон та же старушка-уборщица!!

В общем, наша пухленькая женщина с сединой, загрустила, покраснела как гимназисточка: её стих — урезали.
К ней подошёл Гумилёв и ободрил её: Вера, так даже лучше, вы не находите? Ваш стих только выиграл от этого.

• Вам виднее, Николай Степанович.

Почему я остановился на этом неприметном эпизоде? Потому что в нём проклёвывается — мучительный рай.
Этот рай — Верочка.
99 % читателей, прочитав пару строк об этом, в книге Иванова, мило улыбнуться и продолжат читать. И никогда не узнают, что это за Вера Гедройц.
А я как рентген считываю всё это… для меня это всё родные люди. Верочка, Иванов… С детства.
У меня в юности не было друзей и я искал их среди мёртвых: среди поэтов Серебряного века, даже малоизвестных, о которых не слышали многие литературоведы.
Скажу о Верочке я, вместо Иванова.

Это была удивительная женщина. Она была гениальным хирургом, в первую мировую и в гражданскую, она ушла добровольцем на фронт, спасала солдатиков под ливнем огня.
Она очень хотела быть поэтессой, писала стихи.. не очень хорошие (хотя одно у неё — есть, дивное: Не надо. Ещё есть прекрасный стих, написанный под впечатлением от гибели Есенина, так и называется: Сергею Есенину). Она хотела, как мотылёк, от ужаса реальности, — к чему-то светлому прильнуть.

Но как и многие гениальные поэты, она не замечала, что небесная поэзия у неё не в стихах, а — в жизни её, в любви.
У неё был синестетический сдвиг, как у многих поэтов, но не в слове, как у Набокова или Толстого, а — в любви.
Она любила — женщин. Во Франции, она жила с одной женщиной, в разводе (дети были). Потом грянула война. Она рванула в Россию. Ждала и томилась, когда любимая приедет к ней.
Приехало — письмо. Словно душа без тела. В письме говорилось, что они не смогут быть вместе. Прости.. люблю.
Вечный ад, в общем, знакомый многим.

Вера пришла в ночную смену в госпиталь и, не долго думая, взяла у солдатика пистолет выстрелила себе в грудь.
Её чудом спасли.
Потом снова фронт и сотни спасённых ею мальчишек.
Потом она жила в Москве с другой женщиной (тоже, с детьми, чуравшихся её, называвшую себя в мужском склонении), с ней же, скрывалась в киевском монастыре, в катакомбах, во время революции, и с ними скрывался монах.
Прям утраченная поэма Перси Шелли: две влюблённые женщины, монах с ними, как ангел..
Она спасла жизнь этому монаху.

Верочка чем-то напомнила мне удивительную женщину 19 века — Миссис Мейсон (я на лл писал о ней статью - Маргарет Кинг). Она была воспитанницей матери Мэри Шелли и подругой самой Мэри Шелли и Перси Шелли, и именно она спасла Мэри от гибели, когда после выкидыша, Мэри не могла остановить кровь и Перси понёсся сквозь ночь и дождь, по скалам, к ней, и узнал (она была тоже, врач, и тоже, как и Вера, носила мужскую одежду.. правда, лишь в Германии, где тайно училась на врача: тогда женщинам нельзя было учиться.), что нужно положить её в ванную со льдом, что Перси и сделал, перенеся почти уже без сознания Мэри, в ванную со льдом.
О таких женщинах как Верочка и Миссис Мейсон, нужно снимать фильмы.. а о них никто не знает. Безумно больно..
Перси Шелли посвятил миссис Мейсон - удивительную поэму - Мимоза (Чувствительное растение).

А когда Вера тяжело заболела и умерла в одиночестве… её похоронили у монастыря, и с ней рядом, потом похоронили этого монаха.
Это же чистая поэзия! Это — равно стихам Блока, Мандельштама!
Кто-то может нахмуриться: нет.. женщин любила. Не моё это. Не понимаю. Отклонение..
Есть лишь свет любви и поэзии. А подлинное извращение и отклонение — это равнодушие, грубость, нелюбовь.

Тональность мемуаров (кстати, небольших), и правда похожа на то, как если бы вы зашли к другу, а он лежит на диване, закинув ноги на стену, и медленно что то перебирает на гитаре, и с тобой беседует с какой-то прищуринкой сердца, памяти..
Но чем больше ты у него сидишь, тем более отчётливей становится мотив, берущий за душу.
Эти очерки писались несколько лет и заметно, как ближе к концу, уже более зрелый Иванов, словно бы расправляет смуглые крылья ангела. Это видно даже по стилю.
На страницах появляются, как на балу Воланда — дивные персонажи, в обнажении их судьбы.. озябшей и бесприютной (в этом тайная прелесть мемуаров Иванова, он как бы ласковым светом крыл, овевает своих персонажей, ещё счастливых.. говоря им: ваши дни уже сочтены. Бедные вы мои. Просияйте же хоть улыбкой события, перед тем как погаснуть..
И событие словно бы обнимает их нежно, перед тем как и оно.. умрёт.).

Появляется таинственная баронесса Траубе  — редаткорша в книжном издании, принимавшая посетителей — в гробу, со змеями.
Появляется некий таинственный денди в мехах, миллионер, устроивший в своей спальне храм красоты: стоят портреты Уайльда, Перси Шелли, Бальмонта. Свечи горят..
Он пишет роман — Путь в Дамаск. Возле него, как бледные мотыльки, вращаются юные поэты.. да он и сам — юн.
Но всё это — мираж. Русские тени. Вечером, звонок в дверь. А там — мужичок в замызганной шапочке.

Это его отец. Купец. Отправили сына на учёбу в консерваторию… а он все деньги промотал. Представился миллионером. Вот что значит, испанский стыд. Как мне было стыдно за него.. кажется, я даже нашёл и город в Испании и улицу и дом, как средоточие этого стыда.
И внимательный читатель не будет спешить перелистнуть страницу. Он вспомнит евангельскую легенду о Савле, гонителе Христиан, который ехал в Дамаск и ему в столпе света явился Христос и он упал с лошади и… раскаялся. И стал — апостолом Павлом.
Для этого несчастного денди, свет искусства — был светом Христа, он манил его, в сторону от лживой и жестокой жизни.
Пусть и нелепо, но он шёл на этот свет. И сгорел.

Да, это наверно тайная нотка мемуаров: все, все бесприютные души летят на свет искусства: и военные, и врачи и авантюристы, и одинокие женщины в браке..
Словно их жизни — это китайские тени, ложь и кривляние, а они хотят — жить!!
Один милый пошляк, в шубе норковой, заманил к себе Иванова домой. Похвастаться «роскошью», вином дорогим и т.д.
Но за это была расплата… нет, не бойтесь, не насилие сексуальное, но почти столь же ужасное: этот человек стал читать Иванову.. свои стихи.

А потом, как бы между прочим, пригласил в спальню (не переживай, читатель, сексуального насилия не будет. Хотя.. когда читаешь плохое творчество, это ведь почти как сексуальное насилие: тебе тра..ют мозг).
Над постелью, над головой, на трёх тонюсеньких ниточках, висела мраморная лампада.
Она в любой момент могла зашибить спящего.
А он с грустью сказал Иванову, как бы прочитав его мысли: а и пусть.
И вот, улыбчивое воспоминание, как мотылёк, разрывая бинты кокона, становится почти библейской притчей.

С Достоевщинкой. Может.. этот несчастный, который и сам сознавал свою пошлость, привёл Иванова, чтобы тот увидел его — боль и ад, с которым он живёт?
Иной раз друг, или подруга, приходят ко мне, подходит к книжной полочке… и мне стыдно. Словно вся душа моя обнажённая видна, вся моя боль и надежды мои, и я не знаю, дадут ли мне пощёчину, или обнимут нежно и прижмут к груди..
Иванов словно бы нежно прижимает своих героев к груди.. воспоминаний, к свету воспоминаний.

Есть что-то обречённо-райское, когда читаешь о том, как в голодном Петрограде, простые пирожные, были для мужчин и женщин — как причастие, как живая память о подлинной жизни.
А что есть подлинная жизнь, как не китайские тени?
Иванов описывает дивную вечеринку тех милых лет, на которой одного человечка, милого, но нелепого, безответно влюблённого в одну смуглую Кармен (у него был дефект речи: я тебя люлю..), его милые друзья, напоили и.. побрили наполовину его голову и выкрасили череп в зелёный цвет, а на лице проставили вопросительные знаки из синей краски, и тулуп его разорвали на ленточки и разукрасили тузами, как у каторжного, и вот такое чудо юдо, выпустили в ночь, блуждать.
На него наткнулся городовой и чуть не помер от страха.
Может так и выглядит — любовь безответная на земле? Вот именно так!!!

Вспомнились мои вечеринки в молодости, как выпивший друг дремал на диване.. а я с приятелем, нежно помадил ему губы, ресницы тушью подводил.
Иногда засыпал я. Шёл к любимой своей, домой… красивый, с вишнёвой помадой на устах, с накрашенными ресницами.

• Саша, ты где был?
• С друзьями.. не волнуйся.
• У тебя засос на шее и помада!

• Хм.. это Сергей. Не переживай.

Завершить рецензию хочу на светлой, райской ноте.
Однажды, Гумилёв ехал в трамвае (заблудившемся?). Это было после революции, и он заметил, как его бывший кучер, едет — зайцем. Его схватили.
Гумилёв не побоялся, подошёл к людям в форме, и властным тоном, показав удостоверение — поэта (мелькнуло что то алое в руке. Если не ошибаюсь, в каком то фильме с Виктором Цоем, он так же взял на понт и показал — красную пачку сигарет).

Он знал, что те толком не умеют читать. Но он сказал, что он — председатель (не сказал, что  — в кружке поэтов).
И те отпустили кучера. Так он спас жизнь ему. Поэзия, спасла жизнь человеку!
Вот бы так в жизни, правда? Поехать бы в Москву.. вместо денег —  показывая ангелам и не только, в самолёте, в такси,  — стихи о тебе, моя любимая, и к тебе подняться на 23 этаж и показать стихи о тебе — твоему любимому, сказав: я не могу жить без смуглого ангела.
Пусть я и зайцем еду по жизни, в любви.. но я не могу жить без неё! Самой прекрасной женщине на земле! Я поэт. Хотите.. я буду любить и вас? Только разрешите мне хотя бы раз в месяц просто прижиматься губами к милым ножкам смуглого ангела!
Я могу и к вашим ногам прижаться губами… а потому и к её. Чтобы вы поняли, что в этот нет греха!
Я не могу жить без неё… и дышать не могу. Я поэт. Я солнечный зайчик любви.
Я травка, я тень зайчика в пещере Платона..

- Милый, кто там?

- Соседка за солью зашла..

"Петербургские зимы" - это очень... зябкая книга. Здесь до костей пробирает промозглый холод - сколько ни кутай плечи хоть в пушистые соболя, хоть в уютные одеяла, хоть в ложноклассическую шаль. Здесь в воздухе не витает предчувствие катастрофы, потому что катастрофа уже случилась, и город уже живет с наганом, приставленным к виску. И есть нечто сюрреалистическое в том, что люди находят в себе силы ходить в театр, принимать гостей, писать стихи... И какие стихи!

В поэтов серебряного века меня влюбила еще Ирина Одоевцева, но Георгий Иванов гораздо более критичен к своим современникам и к себе, чем его супруга. В "Петербургских зимах" нет того романтического флера и наивной восторженности, которая характерна для мемуаров Одоевцевой, здесь автор почти незаметен, что, впрочем, не мешает ему быть остроумным, а порой даже язвительным. 

Своих героев Георгий Иванов выбирает как будто случайно. Ахматова, Сологуб, Блок, Мандельштам, Северянин, а вот Есенин неожиданно где-то на втором плане, почти в тени Сергея Городецкого. Рюрик Ивнев, бредящий чахоткой и самоубийством, который доживет до девяноста лет. Энергичный и решительный Гумилев, который будет расстрелян в тридцать пять. Поэзия идет рука об руку с трагедией, блеск и феерия литературных вечеров - с голодом и комендантским часом. 

Одним из самых сильных и запоминающихся эссе "Петербургских зим" для меня стало посвященное Блоку и Гумилеву. О судьбе вечных антагонистов Георгий Иванов пишет с такой горечью и теплотой, что сердце сжимается от боли. Именно слова о высшей ответственности поэтов могли бы стать мощным финальным аккордом, но... Иванов умышленно или нет снижает градус напряжения - и завершает книгу небольшим наброском об Алексее Скалдине, где больше мистифицирует читателя, а не воздает должное таланту и судьбе писателя и поэта, от обширных литературных трудов которого остались сущие крохи. 

Вряд ли "Петербургские зимы" могут стать источником ценных биографических сведений, но, на мой взгляд, Георгий Иванов изумительно передает характер и настроение эпохи - серебряного века русской поэзии, который подарил миру столько же блистательных имен, сколько и погубил.

Ещё раз убедилась, что литературу и историю надо изучать по воспоминаниям современников. А если речь идёт о Серебряном веке, то именно по таким книгам, как «Петербургские зимы», наряду с воспоминаниями Ирины Одоевцевой, Мариенгофа, Цветаевой, Волошина, Маргариты Сабашниковой и Евгении Герцык.

Послереволюционный Петербург глазами Георгия Иванова. Проза поэта, которая так отличается от ровного правдоподобия обычных мемуаров, что сразу понимаешь: все эти сгущения, невероятные совпадения, символы и знаки на каждом шагу — всё это миф, творимый на наших глазах увлечённым рассказчиком. И вместе с тем именно в этой полудокументальной, полумифологической книге — та подлинность, которой больше нигде не найти и ради которой стоит ее читать и перечитывать.

Когда, интересно, все они находили время писать свои шедевры? Судя по мемуарам, и не только этим, персоналии Серебряного века только и делали, что перемещались в пространстве, ходя по кругу друг к другу в гости, выступая на поэтических вечерах и сталкиваясь в общественных локациях, всяческих собачьих площадках, привалах комедиантов, башнях и книжных лавках. Нет еды, дров, электричества, денег, прошлого, будущего, хорошей погоды тоже никогда нет, но все они куда-то движутся, спотыкаясь, по льду, по сугробам, сквозь снег с дождем и туман.

Это Ахматова, Блок, Гумилёв, Сологуб, Кузьмин, Есенин, Городецкий, Мандельштам, Северянин, Хлебников, Нарбут, Рюрик Ивнев.

Книга фрагментарна в самом лучшем смысле. Сценки, диалоги, детали, которые врезаются в память.

Одна из лучших книг о Серебряном веке, его атмосфере и его лицах, хорошо, мало и совсем не известных.

Эта книга ждала своего часа почти семь лет. И вот наконец-то она прочитана. Ожидание того стоило, хотя и не обошлось без сложных чувств. И некий "осадочек" она у меня оставила. Она оставляет некую смесь восхищения, грусти и лёгкого недоверия к мемуаристу, что, впрочем, и делает её такой живой.

Что восхищает: Иванов — мастер атмосферы. Сквозь дымку его воспоминаний проступает призрачный Петербург Серебряного века: подвалы арт-кафе, наэлектризованный воздух перед революцией, трагический излом эпохи, который он передаёт с почти физической ощутимостью. Это не сухая хроника, а живая, дышащая картина времени, увиденная изнутри.

Особенно захватывающей книга становится во второй половине, где речь заходит о титанах: Блоке, Есенине и Гумилёве. Портрет Блока, аккуратного до педантичности (ведущего журнал переписки и отвечавшего на каждое письмо), раскрывает неожиданную, очень человечную грань гения. Эти главы читаются на одном дыхании.

Что вызывает вопросы: Книга мне показалась очень личной, а потому субъективной. Порой чувствуется, что автор позволяет себе язвительные, почти пасквильные характеристики (как в случае с Клюевым или Есениным, к которым он возвращается с завидным постоянством). Складывается впечатление не столько анализа, сколько сведения личных счётов, порой отдающих завистью. Это касается и «исчезновения» женщин из повествования: даже Ахматова, по её собственным словам, оказалась искажена. Читать такие мемуары стоит не как истину в последней инстанции, а как страстную, пристрастную исповедь свидетеля эпохи.

«Петербургские зимы» — это чтение для тех, кто интересуется Серебряным веком. Это не учебник истории, а её эмоциональный срез, как он есть: горький, ночной, местами ядовитый, пропитанный алкоголем, но бесконечно талантливый и ценный. А стихи самого Иванова в приложении становятся послевкусием и ключом к пониманию его личности.