Рецензия на книгу

• 

  Zatv17 марта 2013 г.

  Георгий Иванов «Петербургские зимы»

  Трудно определить жанр, к которому относятся «Петербургские зимы» Георгия Иванова. Восемнадцать небольших эссе о поэтах на фоне событий начала XX века. Эссе субъективных, выхватывающих из биографий всего один-два эпизода, но, тем не менее, полностью погружающих в атмосферу того времени. Показывающих хрестоматийные личности порой с совершенно неожиданной стороны.
  
  Повествование можно четко разделить на два периода: 1910-1914 – предвоенная жизнь глазами молодого Георгия Иванова, и 1917-1920 – реалии первых лет после революций семнадцатого года, когда заштатные члены поэтических тусовок вдруг становились генералами и товарищами министров.
  Начало XX века – это время поиска новых смыслов. В живописи, музыке, литературе каждое новое объединение молодых людей считало своим долгом скинуть всех предшественников и конкурентов с пьедестала современности, искренне веря, что только оно и есть истинный выразитель своего времени. Но, вместе с тем, существовала и поразительная корпоративная солидарность.
  Наглядный пример. Федор Сологуб – «кирпич в сюртуке», как метко подметил Розанов, строгий инспектор гимназии, которого боялись даже отъявленные хулиганы, вдруг обнаруживший у себя в тридцать пять лет литературный талант.
  Вот как происходила его встреча с «поэтом из народа».
  

  
  … - Смазливый такой, голубоглазый, смиренный… - неодобрительно описывал Есенина Сологуб. – Потеет от почтительности, сидит на кончике стула – каждую минуту готов вскочить. Подлизывается напропалую: - «Ах, Фёдор Кузьмич!.. Ох, Фёдор Кузьмич!..» И всё это чистейшей воды притворство! Льстит, а про себя думает: ублажу старого хрена - пристроит меня в печать. Ну, меня не проведёшь, - я этого рязанского телёнка сразу за ушко да на солнышко. Заставил его признаться и что стихов он моих не читал, и что успел до меня уже к Блоку и Мережковским подлизаться, и насчёт лучины, при которой якобы грамоте обучался, - тоже враньё. Кончил, оказывается, учительскую школу. Одним словом, прощупал хорошенько его фальшивую бархатную шкурку и обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил, отшлепал по заслугам - будет помнить старого хрена!..
  И, тут же, не меняя брюзгливо-неодобрительного тона, Сологуб протянул редактору Н.Архипову тетрадку стихов Есенина.
  

  • Вот. Очень недурные стишки. Искра есть. Рекомендую напечатать - украсят журнал. И аванс советую дать. Мальчишка все-таки прямо из деревни - в кармане, должно быть, пятиалтынный. А мальчишка стоящий, с волей, страстью, горячей кровью. Не чета нашим тютькам из «Аполлона».

  
  Сам пятнадцатилетний Георгий Иванов, еще в кадетском мундире, запросто получил аудиенцию у Блока.
  «Больше всего меня поразило то, как Блок заговорил со мной. Как с давно знакомым, как со взрослым, и точно продолжая прерванный разговор. Заговорил так, что мое волнение не то что прошло я просто о нем забыл. Я вспомнил о нем с новой силой уже потом, спустя часа два, спускаясь вниз по лестнице, с подаренным мне Блоком экземпляром первого издания «Стихов о Прекрасной Даме» с надписью: «На память о разговоре».
  И далее.
  «Была у меня и пачка писем Блока - из его Шахматова в наше виленское имение, где я проводил каникулы. Письма были длинные. О чем Блок мне писал? О том же, что в личных встречах, о том же, что в своих стихах. О смысле жизни, о тайне любви, о звездах, несущихся в бесконечном пространстве... Всегда туманно, всегда обворожительно...»
  «Зачем Блок писал длинные письма или вел долгие разговоры со мной, желторотым подростком?» - задается вопросом Иванов и не находит ответа, приводя лишь в качестве догадки запись из дневника А.А.: «говорил с Георгием Ивановым о Платоне. Он ушел от меня другим человеком».
  

  Дальше...

  На мой взгляд, страницы, посвященные Блоку, одни из самых интересных в «Петербургских зимах». Думаю, мало кто слышал о кэрролловском педантизме А.А. Подобно оксфордскому профессору, написавшему за свою жизнь более ста тысяч писем, Блок отвечал на все присланные ему послания, даже на вздорные и сумасшедшие. Более того, все письма пронумеровывались и заносились в специальные книги с графами: от кого получено, когда, краткое содержание, краткое содержание ответа…
  

  
  

  • Откуда в тебе это, Саша? - спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. - Немецкая кровь, что ли? – И передавал удивительный ответ Блока. - Немецкая кровь? Не думаю. Скорее - самозащита от хаоса.

  
  Иванов пишет о Блоке очень бережно и интеллигентно, хотя и принадлежал к стану гумилевского Цеха поэтов – вечных оппонентов А.А. В его эссе нет ни слова, например, о работе поэта переводчиком на допросах в петербургском ЧК. Из 20-х в книгу вошла только случайная встреча на Троицком мосту:
  «- Пшено получили? - спрашивает Блок. - Десять фунтов? Это хорошо. Если круто сварить и с сахаром...
  Он не оканчивает фразы. Точно вспомнив что-то приятное, берет меня за локоть и улыбается.
  

  • Стреляют, - говорит он. - Вы верите? Я не верю. Помните, у Тютчева:

  
  В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
  Воскресшими для новых похорон...
  Мертвецы палят по мертвецам. Так что, кто победит - безразлично.
  

  • Кстати, - он улыбается снова. - Вам не страшно? И мне не страшно. Ничуть. И это в порядке вещей. Страшно будет потом... живым.»

    И еще мистическое описание смерти Блока. Поэт понял ошибку «Двенадцати» и ужаснулся ее непоправимости. Лежа в предсмертном бреду, он все время спрашивал жену все ли экземпляры поэмы уничтожены. «Люба, хорошенько поищи, и сожги, все сожги». Любовь Дмитриевна терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять начинал: заставлял жену клясться, что она его не обманывает, вспомнив об экземпляре, посланном Брюсову, требовал везти себя в Москву. «Я заставлю его отдать, я убью его...»

  
  ***
  Перечислю только упомянутые в «Зимах…» имена: Гумилев, Ахматова, Мандельштам, футуристы (Лившиц, Хлебников, братья Бурлюки), Верхарн, Пронин (создатель «Бродячей собаки» и «Приюта комедиантов»), Есенин, Городецкий, Клюев, Нарбут и еще полсотни имен поэтов и прозаиков второго и третьего ряда.
  Обязательное чтение для тех, кто хочет погрузиться в ту удивительную и трагичную эпоху.

  P.S. Продолжение – «Скамейка Анненского».

  44

  884