Святая простота

Прочитав столько рассказов Чехова подряд, не показалось ли мне это нудным и однообразным?... Нет! В том-то и гениальность Антона Павловича, что в каждом отдельном рассказе свой неповторимый стиль, умение говорить об обыденных вещах каждый раз по-новому, находить бесконечное число разнообразных эпитетов. Вот и в данном, конкретном рассказе «Студент» автор описывает вещи, о которых уже написал в огромном числе своих произведений. Но ни одного повтора в полученных мной ощущениях и впечатлениях найти при всём желании не могу.

Посудите сами. В этом рассказе Чехов в 20-й раз (примерно) говорит об охоте. Иван Великопольский, студент духовной академии, возвращается с тяги домой. Есть тут и вальдшнеп, и выстрел по нему.

Описание ранней весны у Антона Павловича тоже встречается мне уже раз в 15-й, но… Уверяю вас, здесь она совсем другая нежели в других произведениях – «По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и нелюдимо. Запахло зимой».

Да, Чехов не в первый раз делает акцент на реалистическом взгляде на бедность в России. Только в этот раз, описывая мысли студента, автор сильно ошибается, представляя состояние российской действительности, как неизменной с времён Рюрика, Иоанна Грозного, Петра Великого – «…при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, - все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше». Если бы Антон Павлович мог только представить себе, что произойдёт со страной в ближайшие лет 100, он бы поостерёгся вкладывать в голову Великопольского столь безрадостные и бесперспективные идеи. А наоборот, студент, как представитель передовой молодёжи, охваченной идеями революционного преобразования действительности, должен был быть наполнен идеями Маркса и Энгельса о призраке, бродившем по Европе уже без малого сорок лет. Известно, что из потомственных священнослужителей и учащихся духовных академий вышло наибольшее количество революционеров 1917 года.

А так… Как сын дьячка, Великопольский, зайдя на вдовьи огороды к Василисе и её дочери Лукерье, проводит с ними политинформацию. Но не об упоминавшемся выше призраке, а о предательстве учеников Иисуса своего учителя, чем довёл женщину до слёз. «Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение...»
Как и всякий религиозный человек, Великопольский в преддверии светлого праздника Пасхи испытывает радость. «Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».

Чехов так определяет состояние молодого человека, который в столь промозглую весеннюю погоду, потратив немало сил, пробираясь через лесную чащу в поисках дичи, а затем ощущая приближение одного из главных православных праздников, испытывает «невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

Фраза – «…во время тайной вечери Петр сказал Иисусу: "С тобою я готов и в темницу, и на смерть". А господь ему на это: "Говорю тебе, Петр, не пропоет сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня".

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 499

Знаете, это, конечно, не художественная литература. Это скорее очерк, изучение проблем жителей острова Сахалин и по большей части, безусловно, каторжных. Однако при всем при этом тут есть место, помимо сухой статистики, увидеть жизнь этих людей с человеческой точки зрения. Увидеть и ужаснуться…Потому что то, о чем рассказывает Антон Павлович – это ужасающе. Условия, в которых жили эти люди. И дело даже не только в физически отвратительных условиях, но и в моральных.

Один из самых страшных моментов – когда читаешь про женщин, отдающих себя за еду или какую-то копейку, чтобы прокормить себя и детей. И у этих женщин ведь есть мужья, которые смотрят на это сквозь пальцы. Как на что-то естественное. Потому что деваться некуда…
Страшно, что такое когда-либо происходило. И это наша история.

Из минусов:
Ну очень много сухих цифр. Кое-что, безусловно, было очень интересно. Но, в общем и целом это голые факты, которые ближе к концу книги начали уже меня раздражать. Но, предполагаю, что без этих цифр обойтись было нельзя. Тем более что Антон Павлович провел колоссальную работу и много сил отдал, чтобы составить эту статистику. Чего стОит только перепись населения. Грандиозный труд. Честь и хвала ему за это.

Есть рассказы, которые не просто повествуют — они проживаются вместе с героем, проникают глубоко, оставляя после себя долгий, тихий отклик. "Архиерей" Антона Павловича Чехова стал для меня именно таким произведением: сдержанным, почти невесомым, но очень личным и пронзительным.

В центре — архиерей Пётр, человек на грани двух миров: церковного величия и человеческой тоски. Страстная неделя, служба, болезнь, возвращение к воспоминаниям… Всё это складывается в тонкое полотно одиночества. Даже в окружении людей Пётр остаётся один. Его сан — не только почёт, но и стена, делящая жизнь на "до" и "после", на радость и долг, на простую человеческую близость и недосягаемое служение.

Самая трогательная линия — встреча с матерью. За девять лет разлуки между ними выросла пропасть: его высокое положение пугает и смущает её, она не знает, как обращаться к сыну, теряется в церковных традициях и этикете. В этих неловких, простых моментах — вся горечь утраченного времени и невозможности быть по-настоящему рядом. Пётр вспоминает детство, простую деревенскую жизнь, и в этих воспоминаниях чувствуется тоска по свободе, по простоте, по себе прежнему.

В рассказе звучит не только тема одиночества, но и внутренний конфликт — между долгом и личными мечтами. Пётр мечтает о лёгкости, о возвращении в прошлое, но понимает: обратной дороги нет. Его обязанности становятся грузом, а вера — не всегда утешением. Особенно остро Чехов показывает, как велика разница между истинной духовностью и внешней, формальной религиозностью: прихожане, унижающиеся ради милости, и в то же время — холодные и равнодушные внутри.

"Архиерей" — это не рассказ-ответ, а рассказ-вопрос. О смысле выбранного пути, о цене служения, о возможности быть счастливым, сохраняя верность себе. Для меня это произведение стало напоминанием: даже самые высокие идеалы могут быть тяжёлым грузом, а настоящая близость не всегда возможна — даже с самыми родными.

Как часто люди в возрасте начинают дико экономить, трястись над каждой копейкой, откладывая деньги на «черный день» или в кубышку, чтобы было, что оставить детям. Хорошо, если это не перерастает в уродливые формы, соответствующие образам Скупого рыцаря и Плюшкина. Но часто эта жесткая экономия вынуждает старого человека плохо питаться, экономить на жизненно необходимых вещах (лекарства, жизненный комфорт и т.п.), чем вызывают болезни, а как следствие преждевременную смерть. Вот и в рассказе Чехова отец Савва Жезлов, настоятель Свято-Троицкой церкви в городе П., всю жизнь откладывал копеечки и собрал полторы тысячи рублей в надежде передать их единственному сыну Александру. Об этом он и сообщает своему наследнику во время первого его приезда в родительский дом после 12-15-ти летнего отсутствия.

Александр за эти годы закончил университет, стал известным московским адвокатом. К отцу же заехал случайно, так как ему предстояло защищать бывшего городского главу в суде. Забавно старику слушать своего сына. Отец Савва уверен, что тот ему врёт – «Хо-хо-хо! Вот врет-то! Хо-хо! Чудеса и чудеса, брат, ты рассказываешь». Как может человек, за всю жизнь скопивший полторы тысячи рублей, поверить, что сын за год зарабатывает 20-30 тысяч. Что он в Москве купил дом за 60 тысяч, а через пару месяцев его заложил – «Заложил и все денежки - фюйть! Овое в карты проиграл, овое пропил». Не может старик в это поверить, не допускает его сознание подобные вещи.

Не верит и смеётся отец на слова Александра о том, что его вся Москва знает. На рассказ сына о его женитьбе с сорокатысячным приданым, затем разводом, который ему стоил десять тысяч, старик лишь всплескивает руками и хохочет – «Вот врет-то! Хо-хо-хо! Не знал я, Шуренька, что ты такой мастер балясы точить! Хо-хо-хо!»

Отказ сына принять стариковские полторы тысячи слегка обидели отца, но чувство обиды прошло от радости, что сын навестил его. Замечательный эпизод описал Чехов, когда отец Савва, не желая беспокоить занятого сына, идёт в переднюю, чтобы поглядеть на шубу Александра – «Не помня себя от родительского восторга, он охватил обеими руками шубу и принялся обнимать ее, целовать, крестить, словно это была не шуба, а сам сын…» Как часто людям не хватает простого тактильного контакта, возможности обнять родного человека.

Фраза – «Захожу я в вашем губернском городе в театр, иду в кассу за билетом, а мне и говорят: спектакля не будет, потому что еще ни одного билета не продано! А я и спрашиваю: как велик ваш полный сбор? Говорят, триста рублей! Скажите, говорю, чтоб играли, я плачу триста... Заплатил от скуки триста рублей, а как стал глядеть их раздирательную драму, то еще скучнее стало...»

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 456

Сахалин - крупнейший остров России, переходящий от неё к Японии несколько раз, был местом политической ссылки ещё с царских времён и ассоциируется по большей части с этим историческим фактом.

В 1890 году уже известный писатель А. П. Чехов совершил путешествие через всю страну в пристанище для каторжан и ссыльных. Он провел там три месяца, которые и описал в книге "Остров Сахалин". 

Это серьёзный, почти документальный труд обо всей России через призму одного острова. За такой короткий срок автор смог описать местную природу, уклад жизни заключенных и коренных жителей, включая фрагменты из документов, записей учёных и путешественников.

За 90 дней пребывания на острове А. П. Чехов исходил Сахалин вдоль и поперёк, посетив все тюрьмы, колонии и поселения. Заходя в каждый дом, писатель не только знакомился с убогим бытом и условиями жизни поселенцев, но и вёл перепись населения, которую до него никто не делал. Ведь о жизни и нечеловеческих условиях осуждённых людей предпочитали умалчивать, поскольку для общества их попросту не существовало.

Самым главным результатом его деятельности стали 10 тысяч статистических карточек и множество уникальных данных о труде и условиях жизни каторжников и поселенцев. После появления книги официальные лица наконец-то обратили внимание на тот произвол, который творился на острове, на вопиющее положение каторжных и ссыльных.

Читать книгу каждому советовать не буду, только если вы интересуетесь данной темой. Ибо это всё-таки не лёгкое в эмоциональном плане чтение.

На первый взгляд рассказ кажется совсем простым и о простом.

Казалось бы совсем неинтересная ограниченная женщина. Но если попробовать посмотреть на Оленьку с другой стороны, то вдруг понимаешь, что на самом деле она человек, одержимый даром любви и заботы. Она не умеет жить интересами только своими, для полноты жизни ей непременно нужен кто-то, кого бы она искренне любила и о ком бы она заботилась. Она как катализатор, который сам не принимает участия в реакции, но полностью ей способствует.

Насколько интересно жить с таким человеком? Не зна-а-а-аю… Мне, наверное, было бы скучно.
Но кому-то другому наверняка было бы и приятно, и тепло, и ласково.
Можно ли осуждать Оленьку за её ограниченность? Наверное, можно. Но нужно ли?..

Вот обо всём этом мы и поговорим на апрельском заседании клуба любителей чтения КЛюЧ г. Валдай, где в параллель с этим рассказом Чехова обсудим ещё и повесть Гоголя «Старосветские помещики» — должно быть интересно.

Индейские подростки ночуют в прериях в ожидании, когда им явится будущий дух хранитель, русскому парнишке Егорушке для процесса инициации достались степь, обоз с незнакомыми людьми и страшная гроза. Егорушку дядька везет учиться, далеко от родного города, далеко от мамок и нянек, от друзей детства. Степь становится границей между детством и отрочеством,; что-то нашёптывает мальчику, пугает и угрожает, умиротворяет; будит новые чувства, от злости до слёз; знакомит с людьми и красотой мира; с человеческим, со стихийным, с внутренним.

Чехов замечательно владеет словом; я как будто проехалась по этой степи вместе с мальчиком, злилась на дурковатых Кирюху и Дымова, слушала байки Пантелея, посмеивалась над о.Христофором, ловила раков (хотя нет, наблюдала, никакой Чехов не заставит меня в камыши лезть и трогать членистоногих), боялась грозы, металась в горячке. В общем-то знала, что Егорушка доберется до места назначения, но всё равно переживала, когда он заболел, очень уж страшно он звал маму.

Кое-что было против шерсти. Последнее время внимание само выхватывает в русской классике национальный вопрос, очень неладно всё с великодержавным шовинизмом на Руси. Карикатурные евреи, слов "украинский" или "украинец" вообще нет, поляки - ляхи нехорошие, немцы обманывают и наживаются на всех, армянский хутор населяют армяшки. Но у Чехова хотя бы и русским достается не меньше. А украинский хлопец Константин и вовсе один из самый обаятельных героев, пусть казался "некрасивым собой и ничем не замечательным". Потому не стала снижать оценку повести. Вот Шмелёву я балл сняла за национализм (при том, что он там соловьём поэтично разливался о равенстве всех перед голодом, но таки неуловимо разделил "там были все - русские, татары, чеченцы" и "а корову спёрли украинцы").

Продолжу читать Чехова отдельными рассказами, а не сборниками. Всё-таки у него в отдельном произведении столько разных планов, персонажей, мыслей - каждая деталь наталкивает на новую идею и разматывает клубочек смыслов. Нельзя Чехова поглощать аки водку, залпом.

Чехов каждый раз удивляет. Следишь за сюжетом, а внезапно для тебя более важными оказываются отдельные детали. Например, в этом рассказе меня поразило описание звёзд. Не часто в настоящее время обращаешь внимание на звёздный небосвод. Да, и в городе ничего не увидишь из-за слишком сильного свечения мегаполиса. А Антон Павлович описывает удивительные вещи.

«Не помню, когда в другое время я видел столько звезд. Буквально некуда было пальцем ткнуть. Тут были крупные, как гусиное яйцо, и мелкие, с конопляное зерно... Ради праздничного парада вышли они на небо все до одной, от мала до велика, умытые, обновленные, радостные, и все до одной тихо шевелили своими лучами».

Это же просто праздник какой-то! И, действительно, ночь пасхальная, необычная… Автор направляется в монастырь через ночную реку Голтву на пароме, который тянет своими руками послушник Иероним. И, как это часто бывает у Чехова, разговор со случайно встреченным человеком превращается в прекрасный рассказ, наполненный множеством смыслов.

Иероним делится своими мыслями о переживаемой им утрате. В эту ночь в монастыре скончался иеродьякон Николай, бывший очень близким по духу послушнику. «Даже поверить трудно, что его уж нет на свете! Стою я тут на пароме и всё мне кажется, что сейчас он с берега голос свой подаст. Чтобы мне на пароме страшно не казалось, он всегда приходил на берег и окликал меня. Нарочито для этого ночью с постели вставал. Добрая душа! Боже, какая добрая и милостивая! У иного человека и матери такой нет, каким у меня был этот Николай!»

Поделился с автором Иероним и мыслями о необыкновенном даре Николая. Это был талант акафисты писать. Он начал подробно объяснять, как это трудно, какое это искусство. У талантливого Николая получалось находить такие слова, чтобы «молящийся сердцем радовался и плакал, а умом содрогался и в трепет приходил». «Найдет же такие слова! Даст же господь такую способность! Для краткости много слов и мыслей пригонит в одно слово и как это у него всё выходит плавно и обстоятельно!»

Талант Николая в написании акафистов из всей братии был близок только Иерониму, другим же не был понятен этот дар, поэтому смерть иеродьякона особенно сильно ударила по послушнику. «Мы вроде как бы друзья с ним были… Куда он, туда и я. Меня нет, он тоскует. И любил он меня больше всех, а всё за то, что я от его акафистов плакал. Вспоминать трогательно! Теперь я всё равно как сирота или вдовица. Знаете, у нас в монастыре народ всё хороший, добрый, благочестивый, но... ни в ком нет мягкости и деликатности, всё равно как люди простого звания».

Дальше Чехов описывает праздничные мероприятия в монастыре. Пасхальное богослужение. Вот только мысли автора были захвачены рассказом Иеронима, который продолжал бессменно работать на пароме, поэтому не мог присутствовать на службе. «Всё, что теперь проскальзывало мимо слуха стоявших около меня людей, он жадно пил бы своей чуткой душой, упился бы до восторгов, до захватывания духа, и не было бы во всём храме человека счастливее его. Теперь же он плавал взад и вперед по темной реке и тосковал по своем умершем брате и друге».

После обедни, уже утром автор возвращался обратно на том же пароме. Ему удалось при свете рассмотреть послушника, который продолжал переправлять людей. «Это был высокий узкоплечий человек, лет 35, с крупными округлыми чертами лица, с полузакрытыми, лениво глядящими глазами и с нечесаной клиновидной бородкой. Вид у него был необыкновенно грустный и утомленный». Глаза Иеронима остановились на лице молоденькой купчихи, которая стояла на пароме рядом с рассказчиком. И послушник на протяжении всего пути не отрывал от неё взгляда.

Фраза – «В этом продолжительном взгляде было мало мужского. Мне кажется, что на лице женщины Иероним искал мягких и нежных черт своего усопшего друга».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 457

В рассказе три действующих лица. Благочинный отец Федор Орлов, его гость отец Анастасий, священник одного из подгородних сёл, и дьякон Любимов, сослуживец хозяина. Отец Анастасий засиделся, больше трёх часов уже общался с Орловым по скучному и неприятному делу.

«Не всякий умеет вовремя замолчать и вовремя уйти. Нередко случается, что даже светски воспитанные, политичные люди не замечают, как их присутствие возбуждает в утомленном или занятом хозяине чувство, похожее на ненависть, и как это чувство напряженно прячется и покрывается ложью».

Месяца два назад отцу Анастасию, старику 65-ти лет, запретили служить, назначили следствие из-за грехов, которых за ним числилось много. «Несмотря на сан и почтенные годы, что-то жалкенькое, забитое и униженное выражали его красные, мутноватые глаза, седые с зеленым отливом косички на затылке, большие лопатки на тощей спине... Он молчал, не двигался и кашлял с такою осторожностью, как будто боялся, чтобы от звуков кашля его присутствие не стало заметнее». Отец Анастасий отлично видел и понимал, что его присутствие тяготит благочинного, который отслужил уже ночью утреню, а в полдень длинную обедню. Но не уходил, как будто ждал чего-то. Не имея возможности быть откровенным, благочинный только намёками говорил с гостем, и тот, всё-таки сообразив, что надо дать хозяину отдохнуть перед пасхальной службой, собрался идти, но напоследок попросил рюмочку водки.

«- Не время теперь пить водку, - строго сказал благочинный. - Стыд надо иметь». Но, пожалев старика, смягчился – «Бог даст завтра выпьем… Всё хорошо вовремя». Чехов приводит мысли отца Федора о том, что старик казался ему не порочным, а униженным, оскорблённым и несчастным, он «вспомнил почему-то тех людей, которые рады видеть пьяных священников и уличаемых начальников, и подумал, что самое лучшее, что мог бы сделать теперь о. Анастасий, это - как можно скорее умереть, навсегда уйти с этого света».

Пришёл дьякон Любимов и отвлёк благочинного рассказом о своём сыне Петре. Как мне кажется, история этого молодого человека во многом отражает общероссийскую тенденцию, когда дети священников не продолжали дело родителей, а уходили в светскую жизнь, отрицая веру отцов. Особенно много таких молодых людей уйдёт в начале следующего века в революцию.

Петр выучился в гимназии, закончил университет, а сейчас жил и работал в Харькове. До отца дошли сведения, что пост он не соблюдает, живёт с чужой женой. «О. Федор имел против него, что называется, зуб. Он помнил его еще мальчиком-гимназистом, помнил отчетливо, потому что и тогда еще он казался ему ненормальным. Петруша-гимназист стыдился помогать в алтаре, обижался, когда говорили ему "ты", входя в комнаты, не крестился и, что памятнее всего, любил много и горячо говорить, а, по мнению о. Федора, многословие детям неприлично и вредно; кроме того, Петруша презрительно и критически относился к рыбной ловле, до которой благочинный и дьякон были большие охотники. Студент же Петр вовсе не ходил в церковь, спал до полудня, смотрел свысока на людей и с каким-то особенным задором любил поднимать щекотливые, неразрешимые вопросы».

Поэтому отец Федор и упрекает дьякона в том, что плохо воспитал своего сына – «Учить надо! Родить-то вы родите, а наставлять не наставляете. Это грех! Нехорошо! Стыдно!» Он предлагает написать письмо сыну с наставлением. А, так как дьякон слёзно умоляет помочь ему, соглашается надиктовать такое письмо.
« - Ну, пиши... Христос воскрес, любезный сын... знак восклицания. Дошли до меня, твоего отца, слухи... далее в скобках... а из какого источника, тебя это не касается... скобка... Написал?.. что ты ведешь жизнь несообразную ни с божескими, ни с человеческими законами. Ни комфортабельность, ни светское великолепие, ни образованность, коими ты наружно прикрываешься, не могут скрыть твоего языческого вида. Именем ты христианин, но по сущности своей язычник, столь же жалкий и несчастный, как и все прочие язычники, даже еще жалчее, ибо: те язычники, не зная Христа, погибают от неведения, ты же погибаешь оттого, что обладаешь сокровищем, но небрежешь им. Не стану перечислять здесь твоих пороков, кои тебе достаточно известны, скажу только, что причину твоей погибели вижу я в твоем неверии». И далее всё письмо было в таком роде.

Понятно, что между проповедями отец Федор и в этом письме полностью ушёл в столь легко угадываемую позицию поучения и наставления на путь истинный человека уже сложившегося, закончившего учёбу и ныне живущего совсем другими заботами. Дьякону это письмо очень понравилось – «Дар, истинно дар! - сказал он, восторженно глядя на благочинного и всплескивая руками. - Пошлет же господь такое дарование! А? Мать царица! Во сто лет бы, кажется, такого письма не сочинил! Спаси вас господи!»

Наконец-то, дьякон с отцом Анастасием покинули благочинного, дав ему отдохнуть. Они отправились в маленький домишко вдовствующего дьякона, по пути обсуждая письмо. Только отец Анастасий уговаривал не отправлять его сыну, считая, что оно лишь растревожит и обидит того - «Прости, бог с ним! Я тебе... вам по совести. Ежели отец родной его не простит, то кто ж его простит? Так и будет, значит, без прощения жить? А ты, дьякон, рассуди: наказующие и без тебя найдутся, а ты бы для родного сына милующих поискал!» Вот так, отец Анастасий, сам потрёпанный жизнью, просит родного отца пожалеть своего сына, а простить того - «Прямо так возьми и напиши ему: прощаю тебя, Петр! Он пойме-ет! Почу-увствует! Я, брат... я, дьякон, по себе это понимаю. Когда жил как люди, и горя мне было мало, а теперь, когда образ и подобие потерял, только одного и хочу, чтоб меня добрые люди простили. Да и то рассуди, не праведников прощать надо, а грешников». И честно признаётся, что запутался, «не то, чтобы в жизни запутался, а в самой старости перед смертью...» Отец Анастасий не чувствует в себе сил, чтобы наставлять других, в отличие от благочинного, уверенного в своей правоте и праве судить других.

Но дьякон, конечно, отправляет письмо сыну. Правда, весь пафос наставления благочинного он разрушил, приписав в конце смешные строчки - "А к нам нового штатного смотрителя прислали. Этот пошустрей прежнего. И плясун, и говорун, и на все руки, так что говоровские дочки от него без ума. Воинскому начальнику Костыреву тоже, говорят, скоро отставка. Пора!"

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 387

Рассказы о судьбе маленького человека у Антона Павловича встречаются довольно часто. Казалось бы, что может заинтересовать в жизни неудачника, не способного справляться с обычными житейскими проблемами, вынужденного мириться с ударами собственной планиды, влачащего жалкое существование. Чехов всегда подробно описывает обстоятельства бесперспективности и безысходности участи этих малых мира сего.

Ещё одного «маленького человека» мы встречаем, когда его подселяют к автору в помещение при Святогорском монастыре во время дней Иоанна Богослова и Николая Чудотворца. Пришедших в это время туда было так много, что трудно было найти место всем для ночлега. Перед нами выкрест, то есть еврей, принявший православие. Александр Иванович, а ранее Исаак, рассказал свою «длинную биографию» с самого детства. И вся жизнь его напоминает историю-путешествие. Детство с полунищими родителями, занимавшимися грошовой торговлей в Могилёвской губернии. Ещё мальчиком он питал любовь к учению, но родители не хотели учить его, так как были уверены, что для занятия торговлей ему будет достаточно талмуда.

«Но всю жизнь биться из-за куска хлеба, болтаясь в грязи, жевать этот талмуд, согласитесь, не всякий может. Бывало, в корчму к папаше заезжали офицеры и помещики, которые рассказывали много такого, чего я тогда и во сне не видел, ну, конечно, было соблазнительно и разбирала зависть. Я плакал и просил, чтобы меня отдали в школу, а меня выучили читать по-еврейски и больше ничего. Раз я нашел русскую газету, принес ее домой, чтобы из нее сделать змей, так меня побили за это, хотя я и не умел читать по-русски».

Исаак бежит в Смоленск к двоюродному брату в подмастерья лудить посуду и жестянки, но полиция отправила его назад к отцу. Родители отдали мальчика на воспитание дедушке, но он ушёл от него сначала в Шклов, затем в Могилёв, Стародуб, Гомель, Киев и т.д. В следующие годы он пережил массу лишений во время скитаний по городам Малороссии. Прибивался в Одессе к евреям, которые оказались мошенниками. В 16 лет он попал в Полтаву, где один студент-еврей дал ему письмо к харьковским студентам. И в Харькове эти студенты направили его на настоящую дорогу, заставили «мыслить, указали цель жизни». На мой взгляд, главная проблема Исаака в том, что он не получил основ образования, пытался сразу учиться более сложным наукам, чтобы поступить в медицинский институт. К тому же мать пыталась преследовать его в Харькове, от чего ему пришлось скрываться на Донецкую дорогу, поступить в горное училище. И помотала же его жизнь!

К сожалению, во время практических занятий с ним произошёл несчастный случай – оборвалась цепь, опускавшая бадью в шахту, от чего он получил серьёзные травмы. После лечения пришлось бросить училище. Чтобы стать сельским учителем Исаак принимает православие и становится Александром Ивановичем. Автор пытался понять причины, побудившие его на столь серьёзный шаг, но сам молодой человек не мог ясно объяснить эти причины. «Оставалось только помириться на мысли, что переменить религию побудил моего сожителя тот же самый беспокойный дух, который бросал его, как Щепку, из города в город и который он, по общепринятому шаблону, называл стремлением к просвещению». Между тем, автору было очевидно, что Александр Иванович своими разговорами пытался убедить самого себя в правильности принятого решения переменить веру отцов, «не сделал ничего страшного и особенного, а поступил, как человек мыслящий и свободный от предрассудков, и что поэтому он смело может оставаться в комнате один на один со своею совестью. Он убеждал себя и глазами просил у меня помощи...»

Постоянное обращение молодого человека к воспоминаниям о своих родных, о том, что «сестра должно быть замуж вышла», подталкивает автора к выводу – «этот человек никогда не будет иметь ни своего угла, ни определенного положения, ни определенной пищи. Об учительском месте он мечтал вслух, как об обетованной земле; подобно большинству людей, он питал предубеждение к скитальчеству и считал его чем-то необыкновенным, чуждым и случайным, как болезнь, и искал спасения в обыкновенной будничной жизни».

Маленькая песчинка – один человек, Александр Иванович, а в его судьбе отражается как история России, так и еврейский вопрос, а главное, невозможность для этого молодого человека обрести счастье с его неразрешимыми в настоящий момент устремлениями и желаниями.

Фраза – «…духовная пища, которую подают народу, не первого сорта, - добавил он и испустил носом протяжный, очень печальный вздох, который должен был показать мне, что я имею дело с человеком, знающим толк в духовной пище».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 378