Ваша оценкаРецензии
eugenenikelsen9 апреля 2007 г.Интереснейшие размышления интереснейшего человека.
Язык - основа всей нашей культуры, всей человеческой цивилизации.377
Born_to18 декабря 2023 г.Недостаток разговоров об очевидном в том, что они развращают сознание своей легкостью, своим легко обретаемым ощущением правоты.Читать далее
Я не призываю к замене государства библиотекой — хотя мысль эта неоднократно меня посещала — но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому. Хотя бы уже по одному тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надежным противоядием от каких бы то ни было — известных и будущих — попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования.
Мне не хочется распространяться на эту тему, не хочется омрачать этот вечер мыслями о десятках миллионов человеческих жизней, загубленных миллионами же, — ибо то, что происходило в России в первой половине XX века, происходило до внедрения автоматического стрелкового оружия — во имя торжества политической доктрины, несостоятельность которой уже в том и состоит, что она требует человеческих жертв для своего осуществления. Скажу только, что — не по опыту, увы, а только теоретически — я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего. И я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не о грамотности, не об образовании.Небольшая речь, в которой Бродский высказал свои взгляды о важности литературы и искусства, о феноменах языка и поэзии, и об людоедском режиме в СССР..
Е. Понасенков в одном из своих выступлений советовал ознакомиться с данной лекцией, подчеркнув её чрезвычайную важность, вплоть до того что её, по его мнению, нужно внести в школьную программу!
Мне же язык Бродского показался очень сложным для восприятия, наверное я не в достаточной степени эстет и тонко чувствующий человек, поэтому настолько сильное впечатление она(эта речь Бродского) на меня не произвела..2256- Born_to6 декабря 2023 г.Читать далее
Евгений Понасенков в одном из своих эфиров рекомендовал ознакомиться с данным произведением, по его заверению оно поможет осознать всю катастрофичность ситуации с наплывом азиатских и африканских мигрантов в страны Европы, и понять почему идея евразийства невозможна.
Поначалу тяжеловато привыкнуть к стилю изложения автора, но затем, сам не замечая того, уже вместе с ним удивляешься вещам которые он подмечает, в особенности его историческим заметкам. Автор произвел впечатление эрудированного, проницательного, и глубоко чувствующего человека.
Подытоживая: Понасенков был прав, в данном произведении Бродский очень точно указывает на основные непримиримые различия между европейским и азиатско-мусульманским майндсетом. И, глядя на происходящее, кажется что Европа уже прошла точку невозврата и продолжает дальше усугублять ситуацию, тем самым ускоряя приближение своего коллапса..
Византия, при всей ее греческости, принадлежала к миру с совершенно отличными представлениями о ценности человеческого существования, нежели те, что были в ходу на Западе, в — каким бы языческим он ни был — Риме. Хотя бы уже чисто в военном отношении Персия, например, была более реальной для Византии, чем Эллада. И разница в степенях этой реальности не могла не отразиться в мироощущении этих будущих подданных христианского государя. Если в Афинах Сократ был судим открытым судом, имел возможность произнести речь — целых три! — в свою защиту, в Исфагане или, скажем, в Багдаде такого Сократа просто бы посадили на кол — или содрали бы с него живьем кожу, — и дело с концом, и не было бы вам ни диалогов Платона, ни неоплатонизма, ни всего прочего — как их действительно и не было на Востоке; был бы просто монолог Корана…
Константин не предвидел, что антииндивидуализм Ислама найдет в Византии почву настолько благоприятную, что к IX веку Христианство будет готово бежать оттуда на Север. Он, конечно, сказал бы, что это не бегство, но распространение Христианства, о котором он, теоретически, мечтал. И многие на это кивнут головой в знак согласия, что да, распространение. Однако Христианство, принятое Русью, уже не имело ничего общего с Римом. Пришедшее на Русь Христианство бросило позади не только тоги и статуи, но и выработанный при Юстиниане Свод Гражданских Законов. Видимо, чтоб облегчить себе путешествие.
Благоприятность почвы для Ислама, которую я имел в виду, объяснялась в Византии скорее всего ее этническим составом, т.е. смешением рас и национальностей, ни врозь, ни тем более совместно не обладавших памятью о какой-либо внятной традиции индивидуализма. Не хочется обобщать, но Восток есть прежде всего традиция подчинения, иерархии, выгоды, торговли, приспособления — т.е. традиция, в значительной степени чуждая принципам нравственного абсолюта, чью роль — я имею в виду интенсивность ощущения -выполняет здесь идея рода, семьи. Я предвижу возражения и даже согласен принять их и в деталях и в целом. Но в какую бы крайность мы при этом ни впали с идеализацией Востока, мы не в состоянии будем приписать ему хоть какого-то подобия демократической традиции.
И речь при этом идет о Византии до турецкого владычества: о Византии Константина, Юстиниана, Теодоры — о Византии христианской. Но вот, например, Михаил Пселл, византийский историк, рассказывая в своей «Хронографии» о царствовании Василия II, упоминает, что его премьер-министром был его сводный брат, тоже Василий, которого в детстве, во избежание возможных притязаний на трон, просто кастрировали. «Естественная предосторожность, — отзывается об этом историк, — ибо, будучи евнухом, он не стал бы пытаться отобрать трон у законного наследника. Он вполне примирился со своей судьбой, — добавляет Пселл, — и был искренне привязан к царствующему дому. В конце концов, это ведь была его семья». Речь, заметим себе, идет о царствовании Василия II, т.е. о 986 — 1025 гг. н. э. Пселл сообщает об этом походя, как о рутинном деле — каковым оно и было — при Византийском дворе. Н.э.? Что же тогда до н. э.?
Недостатком системы, выработавшейся в Риме, недостатком Западного Христианства явилось его невольное ограничение представлений о Зле. Любые представления о чем бы то ни было зиждятся на опыте. Опытом зла для Западного Христианства оказался опыт, нашедший свое отражение в Римском Праве, с добавлением опыта преследования христиан римскими императорами до воцарения Константина. Этого немало, но это далеко не исчерпывает его, зла, возможности. Разводясь с Византией, Западное Христианство тем самым приравняло Восток к несуществующему и этим сильно и, до известной степени, губительно для самого же себя занизило свои представления о человеческом негативном потенциале.
Сегодня, если молодой человек забирается с автоматом на университетскую башню и начинает поливать оттуда прохожих, судья — если этого молодого человека удается обезвредить и он предстает пред судом — квалифицирует его как невменяемого, и его запирают в лечебницу для душевнобольных. На деле же поведение этого молодого человека принципиально ничуть не отличается от кастрации того царского выблядка, о котором нам повествует Пселл. Как и не отличается оно от иранского имама, кладущего десятки тысяч животов своих подданных во имя утверждения его, имама, представлений о воле Пророка. Или — от тезиса, выдвинутого Джугашвили в процессе все мы знаем чего, о том, что «у нас незаменимых нет». Общим знаменателем этих акций является антииндивидуалистическое ощущение, что человеческая жизнь — ничто, т.е. отсутствие — вполне естественное — представления о том, что она, человеческая жизнь, священна, хотя бы уже потому, что уникальна.
Я далек от того, чтобы утверждать, что отсутствие этого понимания - явление сугубо восточное. Весь ужас именно в том, что нет. Но непростительная ошибка Западного Христианства со всеми вытекающими из оного представлениями о мире, законе, порядке, норме и т. п. заключается именно в том, что, ради своего собственного развития и последующего торжества, оно пренебрегло опытом, предложенным Византией. Отсюда все эти становящиеся теперь почти ежедневными сюрпризы, отсюда эта неспособность -государственных систем и индивидуальная — к адекватной реакции, выражающаяся в оценке явлений вышеупомянутого характера как следствий душевного заболевания, религиозного фанатизма и проч.
Достаточно, что и Христианство, и бардак с дураком пришли к нам именно из этого места. Где люди обращались в Христианство в V веке с такой же легкостью, с какой они переходили в Ислам в XIV (и это при том, что после захвата Константинополя турки христиан никак не преследовали). Причины и того и другого обращений были те же самые: практические. Впрочем, это уже никак не связано с местом; это связано с видом.
О все эти бесчисленные Османы, Мехметы, Мурады, Баязеты, Ибрагимы. Селимы и Сулейманы, вырезавшие друг друга, своих предшественников, соперников, братьев, родителей и потомство — в случае Мурада II или III -какая разница! — девятнадцать братьев кряду — с регулярностью человека, бреющегося перед зеркалом. О эти бесконечные, непрерывные войны: против неверных, против своих же мусульман-но-шиитов, за расширение империи, в отместку за нанесенные обиды, просто так и из самозащиты. И о этот институт янычар, элита армии, преданная сначала султану, но постепенно вырабатывавшаяся в отдельную, только со своими интересами считающуюся касту, — как все это знакомо! О все эти чалмы и бороды — эта униформа головы, одержимой только одной мыслью: рэзать — и потому — а не только из-за запрета, накладываемого исламом на изображение чего бы то ни было живого, -совершенно неотличимые друг от друга! Потому, возможно, и «рэзать», что все так друг на друга похожи и нет ощущения потери. Потому и «рэзать», что никто не бреется. «»Рэжу», следовательно существую».
Да и что, вообще говоря, может быть ближе сердцу вчерашнего кочевника, чем принцип линейности, чем перемещение по плоскости, хоть в ту, хоть в эту сторону. И не оправданием, и не пророчеством ли одновременно звучат слова одного из них, опять-таки Селима, сказанные им при завоевании Египта, что он, как властитель Константинополя, наследует Восточную Римскую Империю и, следовательно, имеет право на земли, когда-либо ей принадлежавшие? Не та же ли нота зазвучит четыреста лет спустя в устах Устрялова и третьеримских славянофилов, чей алый, цвета янычарского плаща, флаг благополучно вобрал в себя звезду и полумесяц Ислама? И молот — не модифицированный ли он крест?
Как и нельзя упрекать того, неважно-как-его-зовут, султана за превращение христианского храма в мечеть: в этой трансформации сказалось то, что можно, не подумав, принять за глубокое равнодушие Востока к проблемам метафизического порядка. На самом же деле за этим стояло и стоит, как сама Айя-София с ее минаретами и христианско-мусульманским декором внутри, историей и арабской вязью внушенное ощущение, что все в этой жизни переплетается, что все, в сущности, есть узор ковра. Попираемого стопой.2390 
krasovselena6 ноября 2016 г.Читать далееЧасто так бывает, что человек всю жизнь ищет своего писателя или своё произведение. Книга за книгой, он тщательно прорабатывает материал и вкушает плоды чужих фантазий.
Но бывает так, что автор сам находит тебя. Так меня нашёл Бродский. Я понятия не имею, как он умудрился вклиниться в список моей литературы где-то между Керуаком и Шекспиром, но это произошло.
Пока мне трудно сказать, действительно ли мне так нравится Иосиф Александрович, поскольку я все еще нахожусь под впечатлением от его внезапного вторжения в мой мозг. Всё, что я могу сказать сейчас - я продолжу читать и восхищаться.
А что касается непосредственно "Набережной" - это, безусловно, чтиво не для всех. Читать надо сие произведение вдумчиво, пропуская через себя каждую строку, как будто вы сами - Бродский, и вот вы стоите у бара той самой Стацьоне холодной декабрьской ночью и ждете единственное человеческое существо, которое вы знаете в этом городе....2834
allysandra10 августа 2016 г.Читать далееБродского читать всегда сложно, в этом можно винить хитросплетенную постановку предложений, многочисленные отсылки и некоторые имена и термины, за которыми приходится лезть в поисковик. Но все же, когда ты довольный и разгадавший смысл слов писателя наконец вникаешь и проникаешь в замысел написанного, перед глазами предстает удивительная картина.
Не думаю, что Бродский действительно смог передать всю свою любовь, все свое впечатление от Венеции в своих эссе. Несколько раз повторяющиеся сравнения, метафоры, эпитеты дают понять некоторую невозможность автора все же донести до читателя ту полноту ощущений от этого города, которую он так яро испытывает.
Зима, палаццо, вода, херувимы, львы, набережные, кастовые туземцы, путти, холод – такой рисует писатель знаменитый город на воде. И как его глаз зачарован этим городом, так и глаз читателя невольно любуется его красотой, и представшая перед глазами картина и завораживает, и угнетает. Несмотря на в некотором роде романтизацию Бродским Венеции, сам город зимой не самое приятное время для посещения и большинство туристов наотрез отказались бы посетить этот сырой и не благоухающий город в холод, но так как для писателя это было лучшим временем для посещения, то и для каждого из читающих кажется, что лучше времени для прогулки по темной, узкой, пронизывающей холодом Венеции не найти, а летние поездки пусть для себя оставят туристы, которые ничерта не смыслят в настоящей красоте. Собственно, в этом и есть главный талант автора. Меньше ста страниц текста (и это довольно крупным шрифтом) и я уже влюблена в этот чертов город по уши. Вот я стою на крыльце вокзала, на мне пальто и итальянская шляпа. В темноте, распростертой впереди, меня ждет неумолимая красота, которой следует только преклонятся, и там же меня ждут холодные стены, которые берут плату за все это блаженство, любезно предоставленное Венецией.
Решила я прочитать «Набережную неисцелимых» перед моей поездкой в Италию. Всегда нежно любила творчество Бродского, но никак не добиралась до его эссе о Венеции. И зря! Совершенно зря! После стольких прочитанных и заученных стихов, после прочтения десятков интервью и просмотра документальных фильмов, не прочитать раньше «Набережную неисцелимых» - это просто преступление. Очень многие строки оказались подчеркнуты, очень много заметок было начеркано карандашом на полях. Конечно же, книга отправится в Италию вместе со мной и будет непосредственно перечитана перед поездкой в Венецию, но она также становится на уровень с моим любимым сборником «Пейзаж с наводнением», так что в скором времени я думаю будет корешок будет изрядно истрепан.
Жаль, конечно, что сам Бродский не перевел свои эссе на русский язык, а мой любительский английский не способен помочь мне прочитать творения мастера в оригинале, но, по моему мнению, перевод все же качественный и близок к стилю повествования Иосиф Александровича.
Да и очень хотелось по ходу рецензии вставить куда-то особо понравившуюся цитату, но в конце концов поняла, что тогда придется перепечатывать половину книги.
2471
maggie_may4 января 2016 г.'Венеция есть возлюбленная глаза' - и возлюбленная самого Бродского, в которую он влюбился ещё до 'столкновения', и 'Набережная неисцелимых' - это не просто книга для ежегодного венецианского консорциума, а самое что ни на есть признание в любви - Венеции, aqua alta, зимнему туману, церквям и палаццо, рыбакам и воде, воде, воде. После неё хочется тотчас же 'выбраться из родной империи, снять комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, кашлять и пить..' - и не исцеляться.
2169
kopi8 сентября 2015 г.Я - абсолютно счастливый кот, съевший рыбу.
Читать далееБродский любил Венецию. «Набережная Неисцелимых» -это воспоминания поэта о Венеции зимой. А теперь возмем большой кусок обоев, перевернем его золотисто-красным рисунком вниз и будем…рисовать свои впечатления от Венеции Бродского. Начинаем?
-…Потому что Венеция зимой - это «как Грета Гарбо в ванне».
-Улицы похожи на внутренность гардероба: вся одежда из темной, облезшей ткани, но подкладка красна и отливает золотом.
-«Аква альта» ;-Вода поднялась, - говорит голос по радио и улицы пустеют. Горят только вывески. Мостовая ненадолго сравнивается с каналами в зеркальности. Церкви работают, но ведь ни клиру, ни прихожанам хождение по водам не в новинку…Зимой в этом городе ,особенно по воскресеньям, просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, точно за кисеей позвякивает на серебряном подносе гигантский чайный сервиз в жемчужном небе.
Не забываем рисовать! К красной, коричневой и белой, цвета кожи Гарбо, краскам, может, следует прибавить серебряную, золотую и серую? Ну не будете же Вы синей или зеленой краской рисовать зимний дождь?!.
- В такие дни город приобретает фарфоровый вид, оцинкованные купола ….сродни чайникам или опрокинутым чашкам, а наклонные профили колоколен звенят, как забытые ложечки, и тают в небе.
- В тот раз я был не один, мы тянули с ней жребий, кому спать у стенки. Ее горчично-медовые глаза темнели при очередном проигрыше. Она укутывалась на ночь в розовую фуфайку.. прыгала в кровать, будто в темную реку. «Единственное, в чем я не согласна с Данте- это с описанием ада. Ад-очень холодный. Я бы оставила круги, но сделала бы их ледяными и чтобы температура падала с каждым витком».
- Любовь приходит со скоростью света; разрыв-со скоростью звука. Падение скорости от большей к меньшей и увлажняет глаз.
- По утрам здесь свет припадает грудью к оконному стеклу и, разжав твой глаз, словно раковину, бежит дальше, перебирая длинными лучами аркады, колоннады, кирпичные трубы, святых и львов -как бегущие сломя голову школьники прутьями по железной ограде парка…
- Счастье-это запах мерзнущих водорослей, а не рождественская хвоя с мандаринами.
- На карте город похож на двух жареных рыб на одной тарелке или на две почти сцепленные клешни омара(Пастернак сравнил Венецию с размокшей баранкой); у ней нет севера, юга, востока, запада; единственное его направление-вбок.
- Я-кот. Кот,съевший рыбу. Обратись кто ко мне-я бы мяукнул. В Венеции я животно,абсолютно счастлив. Кот еще не покинул меня;если бы не он- я бы по сей день лез на стены в какой-нибудь... психиатрической клинике.
Представляете, какая чудесная картина у вас на обойной серой бумаге проявляется?!
" В конце концов, как и Сам Всемогущий, мы делаем все по своему образу…и наши изделия говорят о нас больше, чем наши исповеди",- сказал Бродский.2198
barabulka8 июля 2014 г.Пока не "допила" до конца, но уже утонула :)
Первая и главная мысль об этой книге - как много все-таки можно выжать из русского языка. Мыслеформ, построить свою собственную реальность из фраз, исторических событий, перепада температур и одиночества. Обкатать ее на языке, учуять в ветре и привкусе речной воды.Замечательно.
266
Lisavet12 января 2009 г.прочла. на русском. потом переводила с английского. убеждена в том, что Бродский писал не на английском,но на своем особом диалекте. поэтому переводить крайне трудно. Сюрреалистичное описание Зимней Венеции. Сказать - красиво значит не сказать ничего.
284- KamiMile15 февраля 2023 г.
Бродский— абсолютный гений
Читать далееНевероятный человек и по-совместительству моя литературная любовь— Иосиф Бродский. Впервую очередь для всех он известен как поэт, но он так же автор великолепных автобиографических эссе. И об одно из них— хочу сегодня написать.
«Набережная неисцелимых»—совершенно великолепное произведение, о любви к которому хочется петь! Но возможно не так громко, чуть приглушенно, чтобы услышал не каждый.
Бродский— проводник. Он показывает, делает осязаемыми те чувства, эмоции и мысли, которые, казалось бы, невозможно передать. Иосиф Александрович совершенно точно владеет силой слова. Так, что метафоры перестают быть таковыми, и приходит осознание того, что все так и есть. Обходные пути, те самые узкие венецианские улочки— оказываются самым точными и мощными в поражении сердца. Интересные слова самого автора из этого произведения: «Метафора - или, говоря шире, сам язык - вещь, в общем и целом, незавершимая, она хочет продления - загробной жизни, если угодно. Иными словами (без всяких каламбуров), метафора неисцелима.»
Отсылать к своим же аллегориям в тексте, мне кажется может только сам Бродский. Это ли не невероятно? По крайней мере— это вызывает искреннюю улыбку.
Эссе Бродского бессюжетно, так что спойлеры здесь невозможны. Он структурирует свои эссе— как стихи. Здесь развивается не повествовательный сюжет, а лирический.
Эссе Бродского—поэзия в прозе (и я не о белых стихотворениях сейчас)
Конкретно «Набережная неисцелимых» это поток мыслей и чувств поэта в Венеции, о Венеции, о жизни и конечно о любви. Записи о таком прекрасном городе Италии невозможны без последнего.
Композиция произведения достаточно хаотична, но при этом не смывает цунами мыслей, а плавно несет по волнам рассуждений, без потерь ценных знаний с борта корабля. Иосиф Бродский вскользь сам затрагивает эту тему: «кроме того, если бы сон считался жанром, его главным стили-стическим приемом служила бы, несомненно, непоследовательность. По крайней мере, в этом можно видеть оправдание просочившегося на эти страницы.»
Сам Бродский безудержный философ, как считаю я. Его язык и письмо невероятны. Иногда мне кажется, что читать его произведения про себя— кощунство. Его прекрасных слог становится еще восхитительней, когда звучит не в голове, а в воздухе вокруг.
«Набережная Неисцелимых»— сборник гениальных мыслей, гениального человека. Невероятно интересно изучать его философию. То как он видит время, искусство, историю, любовь к миру— достойно отдельной книги от литературных критиков, с доскональным разбором каждой детали. Когда читаешь и цепляешься за какую-то цитату, сожалеешь, что не додумался об этом сам.
Восприятие воды Бродским— чудесное, достойное внимание. И приведу сейчас, ту самую мысль, после которой мне стало жаль, что она не возникла у меня в голове сама: «Ибо вода тоже хорал, и не в одном, а во многих отношениях. Это та же вода, что несла крестоносцев, купцов, мощи Св. Марка, турок, всевозможные грузы, военные и прогулочные суда и, самое главное— отражала тех, кто когда-либо жил, не говорю уже — бывал, в этом городе, всех, кто шел посуху или вброд по его улицам, как ты теперь.» Про отражение и воду размышлений в этом эссе сполна— не буду лишать удовольствия прочтения.
Джон Апдайк писал: "Эссе «Набережная неисцелимых» - это попытка превратить точку на глобусе в окно в мир универсальных переживаний, частный опыт хронического венецианского туриста - в кристалл, чьи грани отражали бы всю полноту жизни..."
Почему же набережная принадлежит неисцелимым? Название набережной дал госпиталь и прилегающие к нему кварталы, в которых средневековый город содержал безнадежных больных, зараженных чумой. И когда эпидемия, унесшая тысячи жизней, отступила, выжившие жители Венеции соорудили в память об избавлении от напасти потрясающей красоты церковь - Санта Мария делла Салюте. Но помимо этого Бродский конечно еще вкладывает в это свой смысл— духовный. Ведь каждый человек, усиливший и ощутивший красоту Венеции в действительности— уже неисцелим, повержен этой красотой.
Красота для эссеиста тоже раскрывается по-своему. Возможно вы видели или слышали знаменитую цитату Бродского: «В те дни мы отождествляли стиль с сущностью, красоту с интеллектом». И эта фраза тоже из произведения «Набережная неисцелимых». Понимание красоты и его способностей— подробно и по-особенному раскрывает автор.
Эта работа— рефлексия над вопросами человечества, мира, наших чувств, эмоций, настоящего, будущего и прошлого. Читая данное эссе сам себе отвечаешь на многие вопросы, задумываешься над тем, что никогда не приходило тебе в голову…
В январе 1996-го Иосиф Бродский умер в Нью-Йорке, его похоронили там, но позднее прах поэта был перенесен в Венецию, на остров Сан Микеле. Бродский любил этот город, много лет подряд прилетал сюда зимой из Нью-Йорка во время рождественских каникул. Он посвятил Венеции прекрасные стихи и одно из лучших своих эссе.
1678