Отзывы о книге Катехон

Это не роман, и синопсис здесь не нужен. Но что это тогда? Нелегко рассказывать о мерзавце. Вы уверены, что казнимый был мерзавцем? Тут должно быть немного тишины и слегка неуверенного сопения. Турок думает. Потом говорит на густом выдохе: «Da». Да.

И всё-таки это роман и хоть какой-то синопсис нужен, хотя бы для того, что понимать, что Турок - вовсе не турок, а выдумка больного сознания, в реале - врач, а истинно в его имени только то, что у него внешность, как у турка... Так, стоп. Начать надо не с этого, а с похвалы - редчайшее для меня явление! - аннотации, в которой роман назван сложносочиненным. И это как раз то слово, которое может дать представление о том, насколько сложен текст, и предположение, насколько сложно он писался. Если взять главную сюжетную линию - получим банальщину: двое "не таких, как все" любят и мучают друг друга до тех пор, пока смерть на разлучит их. Правда, даже эта банальная история здесь изложена очень красиво. Они оба больны: у неё что-то с сердцем, серьёзное, у него - опухоль в голове(" В его голову въехала смерть. Маленькая, как гомункул, она долго топталась на пороге, косолапо вытирая ботинки.")

«Мы как две половинки мозга», – сказал он однажды. «Почему – не сердца?» – «Не знаю». И у нее заболело сердце. Наверное, та половинка, которой был он. Да, конечно, не половинка, а камера. У сердца четыре камеры, она помнит. Но заболела – половинка.

Половина книги о нём, о Сожженном, Фархаде, Томасе Земане - каких только у него не было имён, вторая половина - о ней, об Анне, человеке ночи, женщине, ставшей смыслом жизни мученика-изгнанника-мудреца, которая даже пережила то, что он перестал её узнавать... Вы уже споткнулись об имя Сожженный? Это буквально: книга начинается с казни:

Процесс замышлялся как несколько карнавальный. Доля постмодернистской иронии, мягкой игры, господа. Только пламя должно быть настоящим, что поделаешь.

Настоящее сожжение на главной площади города по решению суда инквизиции.

Когда возрождали инквизицию, многие были против. Не слишком славное прошлое. Сомнительный бренд. Запах паленого мяса, «Молот ведьм», дискриминация. Но где было найти другой замедлитель?

Насколько и в чём был виноват человек? Он просто хотел найти катехон (если слово вам не знакомо, поищите значение, заодно станут ясны многие моменты и отсылки романа), он хотел замедлить время, дать людям второй шанс. Одни испугались, другие готовы были помогать, но как? Отсюда вот такие разговоры в толпе перед казнью:

Думаю, людей не нужно сжигать. В Средние века, возможно, это было нужно. Сегодня нет. Люди изменились. Посмотрите вокруг, никто не хочет никого сжигать… Кто? Да, я знаю, это было решение Евросоюза. Нам, немцам, этот человек не мешал. Нет, я не ходил туда, я же говорю, это было для туристов, для Евросоюза. Если они в Брюсселе решили его сжечь, что мы можем сделать?

Послушайте, жизнь была тяжелее, но люди были лучше. Это были люди, понимаете? У них были… Да и коммунисты. У них были… Короче, я не против, чтобы вернуть. Почему мы так боимся получить еще одну жизнь?

Казнь, всё что ей предшествует, всё, чем занимаются казнившие после неё, сплетается в невообразимый клубок, который катается внутри головы-души-существа несчастного больного, не имеющего возможности воспротивиться тому, что происходит в его теле (и в мире вообще), но прекрасно знающего, во всяком случае так ему кажется, что именно нужно изменить. Возможно, это не про тело, а вот про мир - точно... Из допроса инквизитора(который, конечно же, тоже он - Сожженный):

– Почему вы решили уничтожить этот мир? – Я хотел помочь Богу. – Он лично попросил вас об этом?

Думаю, что совершенно уютно с этой книгой могут чувствовать себя только философы. Здесь достаточно глубин и множество имён с подробным пересказом теорий. Вторыми, чуть менее уютно чувствующими себя в этом тексте, будут филологи и историки искусства. С филологической точки зрения, книга - кладезь. Чего стоит только обыгрывание Фауста, скажем, в беседе Мефистофеля с Маргаритой, которая есть не что иное, как церковь:

И запел бархатистым басом-профундо. "Если Ты Церковь Божия, то ответь: почему до сих пор не явился Тот, кто тебя основал? Ведь Он говорил, и не один раз, а многажды, и не туманно, а ясно, что придет скоро. Что уже то поколение увидит Его пришествие. Где же оно? Прошло почти две тысячи лет. Почти две тысячи лет, многоуважаемая Церковь! Почти две тысячи лет человеческой истории с разными событиями, войнами, поветриями, неурожаями, рождением новых царств и закатом старых. Где же Он? Или Он уже приходил? Но отчего этого никто не заметил, даже ты, Его Церковь? Если же Он еще не пришел, то отчего же медлит, отчего не выполняет Своего обещания? Или же Он просто не может его выполнить, поскольку был всего лишь обычным человеком, а?"

Вопросы веры затрагиваются многократно и многогранно, но так, что, по-моему, не могут даже оскорбить полное неверие атеистов - притчево, с нежданных ракурсов, с полной верой в то, что ... нечто существует, а имя этому - какая разница... Уж одно то, кем стал в конце герой,

Он стал человеком сада. Человеком сада и молитвы.

строящий часовню Анны среди пустыни, напоминает: человек всё же свободен в своём выборе. Всегда. Даже когда подписывает договор.

Но в какой-то момент подписываем этот договор. Да, этот. С тем, с кем не надо его подписывать. С кем вообще не надо ничего подписывать. Осознанно, полуосознанно, в суете, на ипподроме, в театре, на базаре, под одеялом… Подписывают всё. Кровью, слюной, слезами, по́том. Отличие людей думающих в том, что они понимают, что его подписали. А святых – что не просто понимают, но и каются в этом.

Мне самой не было комфортно в тексте. Да, имена персонификаций мыслей героя мне во множестве своём известны, да, многие картины из эксфрасисов я узнала раньше, чем было сказано название, в том числе и эту:

Но многие выводы - хлёсткие, неожиданные, правильные - хотя не хочется это признавать - заставляли откладывать книгу и - вот неожиданность! - думать. Выстраивать систему восприятия и допуска этого текста в душу... Покажу подобные моменты, тут только цитаты могут помочь:

В людях иногда возникает их государство. Почти как безумие, только наоборот. Безумие человек стремится зарыть поглубже в песок своего мозга. Государство человек выкапывает из этого песка, как археолог-любитель, слой за слоем. Полностью выкопать его нельзя: корни его глубоки и уходят в Тартар. Выкопанное государство торчит из мозга, как штырь. Иногда оно начинает говорить, и слова его исполнены хтонической мудрости. Они вызывают желание переодеться в темное и строгое и маршировать. Носить галстук, медаль, хотя бы значок.

Чтобы выйти из времени, нужно приложить немалые силы. Находясь во времени, ты не сможешь услышать Бога, ты будешь слышать только себя.

«История» и «истерия», два греческих слова, звучат очень похоже.

Словом, я очарована книгой, она меня не отпускает. Но не возьму на себя грех её кому-то советовать...

Давно мне не попадалось ничего похожего. Сложный, многослойный и многопластный роман. Сначала он выглядит, как история, состоящая из накиданных в определенном порядке разных и, казалось, не очень связанных между собой сюжетных набросков, но потом они потихоньку складываются в несколько историй. Или даже не историй, а сюжетных линий. Ведущих непонятно куда. Поначалу. Трудно читать книги, составленные таким образом. У меня за последнее время был явный пережор динамичного фэнтези и вообще чтива, захотелось сложного. И я получил в полной мере! Читал не в один заход, приходилось останавливаться. Афлатуни завораживает плетением словесных кружев, его чеканные и богатые, глубокомысленные сентенции хочется заучивать и оставлять как афоризмы. Каждую главку можно растаскивать на цитаты.

Мне нужно в церковь, чтобы отличаться от животного. Животное не молится.

Небо покрыла паутина. Пауком качалось солнце, перебирая нити облаков.

Он не был человеком сада, земли и хлорофилла. Он был садовником мыслей; выращивал их, серые и твердые, как грибы.

Какая точность формулировок! Богатство смыслов при минимуме слов! У меня реально иногда мурашки по коже бежали, когда натыкался на определённые мысли и выражения. Человек виртуозно владеет Словом, и изливая слова на бумагу, делится со своим читателем богатством собственного внутреннего мира! Построен роман как набор притч, многоголосое повествование. Персонажей много, тут и реальные исторические личности, писатели и философы, каждому из них дано право на мысль или высказывание. Есть персонажи из подсознания героя, его альтер-эго, их несколько. Сама структура произведения расплывчатая, она как летнее марево, смутная фата-моргана. Проморгаешься, а за ней новая мысль, которая ведет тебя по роману дальше. У меня иногда возникали непрошенные параллели, например с "Драконом" Шварца, с "Улиссом", периодически - с суфийскими притчами или "Ходжой Насреддином" Соловьева. Тут много про мой родной Самарканд, хорошо знакомый Ташкент. С их запахами, восточной неторопливостью, дыханием древности и гвалтом базаров. Сценки, где описывалось то или иное место, бросали меня в бездну воспоминаний - утренний ветер Афросиаба, пахнущий пылью или осенней горечью, гниловатый запах Сиёба, речки, что вьется по границам древнего городища, дух бухароеврейской махалли, с ее замкнутой жизнью, тишиной и скромной приветливостью жителей. Сцены на Алайском базаре Ташкента, тот запомнившийся дух его, давно утраченный, сегодня это яркая картинка, созданная на потребу туристам. Перечислять мои собственные ассоциации и выверты памяти я могу еще долго, не вижу смысла. Но для меня эта книга стала путем к детству и юности, к невосполнимым сегодня сценкам, дорожка к людям, уже ушедшим и к местам, к которым возвратиться нельзя, они непоправимо изменились. К книге я еще обязательно вернусь, ведь не все смыслы считаны, не все понято и новое прочтение сулит новые открытия и воспоминания.

Обижать не следует Время, Плохо и тоскливо жить без Времени.

Его зовут Фархад и он продолжает семейную традицию гидов в Самарканде, хотя, в отличие от отца, обожающего свою работу, не любит ее. Он вообще мало что/кого любит. Люди, озаренные светом миссии - гении и безумцы плохо приспособлены к нормальным человеческим отношениям. Впрочем, свою идею о способности к совмещении хронотоков, в результате чего временем можно управлять, он не только любит и верит в нее истово, но заразил верой солидных господ из Евросоюза, обеспечивших выезд в немецкий Эрфурт с циклом лекций (которых не находится желающих послушать). Там его и сожгут на Соборной площади. То есть? Разве такое возможно в наши просвещенные времена? Ну, в исключительных случаях, применительно к тому, кто собирался уничтожить Мир. А он собирается?

Напротив, пытается спасти - замедлить, чтобы удержать на краю от сползания к катастрофе. Концепция Катехона в христианстве связана с неким субъектом, имеющим власть отсрочить приход антихриста, тем отдалив конец света. Наш герой может действовать как такой замедлитель. А за что тогда казнить? Ну, некоторые не понимают. Хотя с казнью все не так однозначно. Есть вариант интерпретации, согласно которому у Сожженного неоперабельная мозговая опухоль в последней стадии, когда пациенту остаются считанные дни, если не часы и происходящее - плод его галлюцинаторных видений. Есть другой вариант - инсценировки, подобия гражданской казни. после которой человек перестает существовать для общества, исчезает с его радаров. Потому что монах Иван, созидающий оазис в пустыне - это ведь он, наш знакомец сильно позже сожжения, которым все началось.

Переводчица Анна из Эрфурта, рожденная в Советском Союзе, часто вспоминает свою батумское детство, а знакомится с героем в Самарканде. И думаю, город, с которым связана апокрифическая легенда о могиле Тамерлана, выбран в качестве отправной точки не случайно - ну. вы помните эту конспирологическую гипотезу о начале Великой Отечественной, связанном со вскрытием советскими археологами гробницы Тимура. Нет, напрямую в книге об этом не говорится, но Хромец упоминается и, сложив два и два, можно прийти к выводу, что место, откуда роковое ускорение времени началось, даст миру человека, во власти которого притормозить. Герой периодически пытается увидеть в Анне свою Ширин, но сама она к этой легенде, которую считает путаной и сентиментальной, относится со здоровым скепсисом современной европейской женщины. Не получается здесь лавстори про любовь-кровь-вновь.

А что получается? История про человека, добровольно идущего на жертву ради высокой цели, но какая-то малоубедительная, я не прониклась сочувствием к герою, не разделяю его высокого пафоса, и продолжаю думать, что церковь, умывшая руки, служит злу, какими бы суесловиями не прикрывалась. Я люблю Афлатуни, читаю его давно, помню "Рай земной", "Муравьиного царя", "Поклонение волхвов" и грущу об этой писательской эволюции.

Афлатуни (в миру Евгения Абдуллаева) до этого не читала. Этот философский роман - настоящая глыба, как по объему, так и по масштабу тем и проблем. В процессе чтения впечатление было двойственное.

С одной стороны,  повествование о Сожжённом (он же Фархад из Самарканда, он же Иван Ильин эт сетера) кажется непонятным и мозаичным, распадающимся на отдельные части. Оно то причудливо перетекает в размышления или балагурские комментарии самого автора, то идёт от лица жены героя - Анны,  или  прерывается интересными вставными историями (экфрасисы).

С другой, - этот текст, написанный замечательным русским языком, несёт тебя, увлекает  течением мысли или картинами жизни (то в ещё советских Самарканде или Батуми, то во времена сжигания ведьм, то в искаженном восприятии больного героя - в современной Европе). И невозможно оторваться.

После прочтения, когда пытаешься связать всё воедино и понять, что это было, остаётся ощущение, что для автора эта книга не ответов, а вопросов. Попытка осмыслить, что происходит с миром, где вновь и вновь происходят войны, где люди опять наступают на те же фашистские грабли, где один не слышит, не понимает и не принимает другого.

И это , говорит автор, несмотря на многовековую человеческую историю, с крахом цивилизаций, с сожжением ведьм, с обрусевшими немцами и германскими русскими...

Вот этот "шум времени" слышит и запечатлевает автор и ищет в этом хаосе возможность остановиться (момент катехона), точку опоры. Для каждого она своя. Вера, любовь или взращивание сада в пустыне, как у Фархада в финале.

Считаю этот роман значительным, интересным, современным. Но в то же время это роман от философа, несколько отстраненно видящего жизнь. Мне не хватило силы эмоционального воздействия.

"Катехон" - роман философа, историка, педагога Евгения Абдуллаева (Сухбат Афлатуни) начинается жёстко - "на Соборной площади в городе Эрфурте был сожжён на костре Томас Земан,у которого было ещё много имён, в том числе - Иван Ильин". За что? - ведь на дворе 21 век... У философа здоровый юмор, ирония, скучать не приходится. Здесь и агенты, Славянин и Турок, Инквизитор из Брюсселя, который раньше занимался правами человека, - да, он мыслитель, но его мысли не идут слишком далеко, он приземлённый, хотя когда-то даже стихи писал. Герой романа Сожжённый многолик, он олицетворение и самого автора романа и его современников. Книга умная, без наставительной скуки, интересный язык, живой, почти разговорный, использование множества иностранных слов - к месту, подчёркивает образ мышления Сожжённого и его современников - "Человек, выросший рядом с могилой Тамерлана" - как отметил писатель. Местами Сухбат Афлатуни балагур, - рассуждая о серьёзных вещах, переходит на шутливый тон, временами в нём просыпается поэт : "Собор был тёмным; внутри него стояла вечная осень и шуршали сухие листья молитв", Что есть жизнь? - по-своему это объясняет философ С. Афлатуни. В ром ане появляются знаменитые доктора философии, исповедавшие самые умопомрачительные идеи. Эрфурт, древний город Тюрингии - в нём происходят события с участием доктора Иоганна Фауста в 1513 году, перед эпидемией чумы. Маг, мистификатор читал лекции "с загогулинами". Иногда в образе Сожжённого автор возвращается в Узбекистан, в советское время - он студент, штудирующий "Философские тетради" В. И. Ленина. " В людях иногда возникает их государство", - говорит С. Афлатуни. Так было с персонажами Славянином и Турком - они иногда ссорились, но потом обязательно мирились. Молчание - тоже ответ, мудрецы умеют молчать - это "трапеза молчания". А ересь не исчезает, не молчит, она лишь приобретает новые формы,- в этой книге много тому примеров. Есть города, навевающие особое, мистическое настроение, - воспоминания возникают словно ниоткуда. Таков Эрфурт для С. Афлатуни и Самарканд - город детства. И война, развязанная нацистской Германией,"возникшая из пустоты и сытости - им, фашистам, не хватало зрелищ". О войне С. Афлатуни пишет как внук солдата - защитника Родины,- в нём живёт гордость за советских солдат Великой Отечественной. Он видит, что происходит в сегодняшней Германии,- молчать не может, - герой книги поёт во весь голос на улице Западной Германии - "День Победы"- тем, кто кто марширует по улицам с картой Германии 1939 года. Им нужен реванш! Хорошее название у романа - Катехон - Удерживающий. Автору удалось замедлить время, напомнить тем, кто забыл историю, кому нужен реванш. С. Афлатуни создаёт своеобразный ковёр воспоминаний - самаркандский, русский, многонациональный,- в нём есть стержень - память, справедливость и вера. Без любви никак нельзя- к людям, деревьям, жизни - многообразной, дающей возможность развиваться, идти дальше. Человек - та же книга, её читать умеет не каждый писатель, а С. Афлатуни чувствует каждую клеточку и передаёт её точно. Интересна и жена Сожжённого Анна со своими особенностями, странностями, - она дополняет Фархада - Сожжённого, она тоже учится удерживать время, сны, мысли, любовь. Россия - это катехон, удерживающий от хаоса, зла и падения,гибели. Такой вывод возникает из этой книги.

Афлатуни пишет странно. Читаешь, приходишь в восторг от кружева слов и в недоумение от того, а что вообще происходит? Я понимаю, почему его начинают читать немногие, а заканчивают не все от начавших. Я его разбираю на цитаты почти построчно и не могу советовать никому.

В Катехоне есть Сожженный, который пытается остановить время и есть время, которое останавливает Сожженного. И ничто ему не помеха. И никто ему не судья. А этот смешной человечек приговорен к сожжению, к многоимённости, к непонятости и размытию по страницам, к болезни, через которую на эти страницы попадает и к чему-то большому, что он упускает, пытаясь найти Катехон.

И я, если честно, не понимаю, как это можно написать, вместить в слова, оформить в книгу и отдать читать всем или никому, и отдать обсуждать, осуждать. Как будто что-то личное. Но зашифрованное, как дневник, написанный придуманным языком.

Это вторая книга Афлатуни, не хочу читать, собираюсь духом, читаю и думаю ну зачем мне все это. А потом хочется скрытно от всех перечитать – или чтобы отделаться, или чтобы ещё раз приобщится.

Ну вот я и прочитала книгу Сухбата Афлатуни "Катехон", которая стала победителем премии "Ясная поляна" 2025 года. Долго читала, с большим трудом. Но дошла до конца. И в конце не поставила оценку.

Потому что даже не знаю как оценивать эту книгу. Как? За сюжет? Мне не понравился. За идею? Она хороша. За литературный стиль? Он прекрасен.

По мне так получилась не художественная книга, а философско-религиозный трактат.

Эту книгу нужно перечитывать, чтобы понять, чтобы принять. Повествование нелинейное, события непонятны, рассуждения сложны. Так что возможно когда-нибудь... И тогда я смогу что-нибудь сказать о ней

Золотым призёром премии «Ясной поляны» в этом году стал довольно приличный по объёму роман признанного мастера современной русскоязычной прозы – «Катехон» Сухбата Афлатуни (псевдоним Евгения Абдуллаева).

Тут надо сразу отметить, что выбор жюри в нынешних непростых условиях невидимого идеологического противостояния между теми и этими, в общем-то, понятный. Поскольку при всех полу-уклончивых намёках на нечто отдалённо острое, «Катехон» у Афлатуни получился аполитичным.

Совсем уж без политики не обошлось: тут с первых страниц появляется и какая-то странная Германия вроде ближайшего будущего с возрождённой как будто инквизицией. Мелькает в качестве концептуальной основы идеи романа провидческие экзерсисы главного героя – про 11 сентября 2001 года, например. А в одном месте даже и вообще автор чуть ли не шалит по краю лезвия:

«В слове «церковь» ему слышалось кровь. «Це кровь». Так, кажется, по-украински. Почему он вспомнил украинский.

«Це кров», – исправил его кто-то из знакомых, знавших. Твёрдая «в». Твёрдая украинская «в».

Но это и только – ни Украины, ни России как таковых в книге нет – в этом текст романа получился не менее твёрдо принципиальным. Несмотря на своё название: «Катехон» – слова, при произнесении которого в голове сразу возникает аккуратная седая борода А. Г. Дугина.

«Катехон» – это пришедшее из ранней христианской эсхатологии понятие удерживания мира от абсолютного зла, хаоса в лице Антихриста, предвещающего конец света. Сухбат Афлатуни, в отличие от Александра Гельевича, наделяющего кахетоническим духом московский «третий Рим», в романе не замахивается ни на что глобально-геополитическое. Кахетон его лирического героя (человека, обозначаемого в тексте преимущественно под именем Сожжённый) – сугубо индивидуальный, личностный, сводящийся к финалу и вовсе к саду-катехону, буквализированному из внутреннего состояния в небольшой пустынный оазис на «дне» древнего океана Тетис.

Сожжёный, сложивший свой концептуальный катехон из множества прочитанных художественных и философских книг, кажется, удерживает свой внутренний мир от окончательного разрушения, явившегося ему в виде опухоли мозга.

Всё это довольно приблизительно и неточно, поскольку и роман-то весь написан в формате ненадёжного рассказчика. Точнее, рассказчика и рассказчицы, – книга ко всему прочему ещё и о любви. Любовная линия, впрочем, построена явно ассиметрично: в первой части – названной Афлатуни «Сожжённый» – она мелькает мельком, урывками. Хотя и представлена лирическим героем в виде красивой сказки знакомства на ташкентском Алайском базаре, с магической примесью дарения возлюбленной черепа врага (символического, конечно же, не человеческого).

Зато во второй части (под названием «Шоколадница»), написанной преимущественно от имени этой самой возлюбленной, русскоязычной немки Анны Зюскинд, любовь к Сожжённому распускается всеми цветами среднеазиатской радуги. Хотя опять – в формате ненадёжной рассказчицы, перемежающей свою версию истории различными экфрасисами (оживлёнными в художественном тексте сюжетами известных и не очень картин). Асимметричность романтического повествования уравновешивается, однако, тоже довольно неприятной (и фатальной) болезнью Анны, связанной с сердцем. Но этой симметрии-асимметрии, на уровне чувств, образов, метафор, в романе много, обо всех тонкостях писательской игры в рецензии не напишешь.

Обрисованные выше рамки текста романа «Катехон» очень зыбки и приблизительны. Поскольку надеваемые автором на героев маски ненадёжности, образно-повествовательной фрагментарности не позволяют в каждом моменте той или иной главы сказать с достоверностью, о чём роман. Выкладывать пазл приходится постепенно, вертя доску основы в разные стороны. Это роман о любви? Да. Это роман о болезнях? Безусловно. Это роман о философии? Определённо. Это роман о том, что мерцающий вокруг героев мир стоит на грани подступающего большого зла? Скорее всего, так.

И как из всего этого набора склеить общую картину художественного мира «Катехона»? Правильный ответ заключается в том, что – никак. Хорошая литература (а роман Афлатуни – это хорошая современная литература, безо всяких прищуриваний) тем и отличается от однодневок, что он не требует всё объясняющей точности и однозначности. Элемент зыбкости в повествовании или образности позволяют каждому читателю самому собирать текст так, как ему хочется. В этом чудо литературы вообще, её предназначения как искусства (хоть и мало кто это понимает).

И если следовать собственной уже мыслью за замыслом романа Афлатуни, то кажется, что искусство (не только литература, а вообще) – и есть тот самый катехон, который по-прежнему удерживает мир от поглощения человека абсолютным злом.

О том же, что может случиться в результате этого поглощения, у Сухбата Афлатуни тоже есть хорошее наблюдение:

«Сожжённый снова поворачивается и смотрит на море. Волнение усиливается.

– Ну вот и всё, – говорит он, – теперь у меня слова закончились. Скоро наступит время, когда слова закончатся у всех.

Сожжённый вздохнул.

Залез пальцами в рот и потрогал язык. Язык был мокрым и мягким.

– Не сразу. – Сожжённый вытащил пальцы и посмотрел на них. – Слова оставят нас, и язык отбежит от нас. И мы будем всё стоять вот так, словесно голыми… как я сейчас. Наши дети уже учатся языку рыб и моллюсков».

Спасёт ли от «языка рыб и моллюсков» катехон придуманного человечеством искусства? Очень хочется в это верить. Хотя иногда кажется… Ну, возможно, это просто кажется.

Афлатуни расчленяет язык, текст, нарратив, чтобы родилась мысль. Увы, я понимаю, если мысль будет: "Какого я это читаю?" Но если вы... я не знаю, если что? Дадите шанс? - нет. Если сразу не зашло - не нужно продолжать. Я сама читала с таким чувством "и приблизиться боюсь и отойти", но бросить оказалось невозможным, это был абсолютный гипноз. Совершенно ни к чему описывать сюжет, вся книга между сюжета, как между строк. Это просто эстетика языка, мысли и формы. И это при том, что я не люблю модернизм в литературе. Но Евгений Викторович делает что-то такое необъяснимое, что каждый раз думаю - Афлатуни не стану больше читать. Но потом обнаруживаю себя над его книгой, растаскивающей текст на цитаты.