Читатель держит в руках воспоминания некой Кэти Х., "помощницы доноров", — не самого надежного и не всегда последовательного рассказчика. Во многих моментах она выступает в роли... будто бы не вовлеченного в происходящее наблюдателя. Она старается раскрывать детали постепенно и вести рассказ в хронологическом порядке, но вечно уводит мысль в сторону, возвращается, уточняет… По сути, пытается заново прожить отпущенное ей время и (пере)прочувствовать, (пере)оценить воспоминания. (На это указывает и сцена, где, слушая истории Кэти о Хейлшеме, один из доноров будто проживает рассказанную ему жизнь, в определенной степени присваивая себе образы).
Кэти не слишком вдается в подробности ни о мире, в котором живет (хотя, как мы знаем благодаря жанрам, этот мир отличается от нашего благодаря фантастическому, или спекулятивному, антиутопичному допущению), ни о каком-то конкретном внешнем событии или конфликте. История повествует, с одной стороны, о целой жизни во всем ее многообразии, а с другой — лишь о крохотном ярком клочке холста, фрагменте огромного полотна, имеющем для Кэти особенное значение.
Самым прочувствованным и мастерски воплощенным мне кажется именно то, как повествование удерживает читателя в определенной, но неустойчивой позиции. То тут, то там появляются моменты, которые склоняют чашу весов читательского восприятия то в одну, то в другую сторону. Автор не говорит прямо, являются ли дети внутренне «другими» на самом деле, или же «другими» их сделали только условия. Да и сама Кэти не проводит этому анализа и не занимает какую-то позицию. Просто каждая сцена одновременно раскрывает поведение героев как обычное, нормальное, чтобы следом сразу же намекнуть на ряд важных отличий. Например, через поведение окружающих. В итоге долгое время не можешь понять, с кем что-то не так — с детьми, опекунами или с миром.
Насчет жанра... Несмотря на указанное «научная фантастика», «антиутопия», мне кажется не слишком правильным относить книгу к жанровой литературе. В ней множество аллюзий и аллегорий, она более философская, чем сюжетная. Да и куда более важной «маркировкой», на мой взгляд, оказывается, что автор, Кадзуо Исигуро, родился в Японии, а рос, с довольно раннего возраста, в Великобритании.
Есть такое выражение, mono no aware. Эстетика (со)страдания о вещах прекрасных, но эфемерных, если я верно его понимаю; тоска по тому, что все в мире преходящее, непостоянное, мимолетное, но от того, окружённое флёром грусти, даже более прекрасное. На мой взгляд, книга об этом: об отдельных мгновениях, когда Кэти Х. замирает на месте, чтобы прочувствовать красоту момента — печального ли, смешного ли, — даже если осознание этого «прочувствования» настигает ее позднее; чтобы осознать ценность происходящего и то, как оно стремительно уходит. Хотя рассказывает Кэти об этом скорее сдержанно и "по-британски".
Фантастическое допущение (главные герои — созданные ради донорства органов клоны, проживающие до определенного возраста в "резервациях", а после и сами поддерживающие систему как "помощники") — просто фон. Среда, в которой раскрывается жизнь и ценность жизни как таковая. Оно даже не часть какого-нибудь внешнего конфликта, поскольку никто из главных героев не пытается бороться с системой или бежать из нее (как можно было бы ожидать от жанра).
Насчет же основной сюжетной драмы... Перемещаясь во времени, в потоке воспоминаний между множеством отдельных чувственных драм и трагедий (проблемы, связанные с дружбой, любовью, ревностью, поисками идентичности, формированием личных ценностей и др.), по-своему прекрасных, я бы не стала называть никакую из них, даже отношения Кэти и Томми, главной трагедией сюжета.
Главная трагедия именно сюжета, на мой взгляд, изложена лишь в одной главе, в качестве краткого пересказа десятилетиями происходившего за кадром. Она в монологе мисс Эмили, комментариях Мадам и запаздывающей реакции героев на сказанное. Она в том, о чем главная героиня не рассуждает (в отличие от выемок, завершений, любви, кассет, пейзажей и секса) открыто, хотя, полагаю, за столь долгий срок работы помощницей доноров она, даже если не говорит об этом, то знает и чувствует суть этой трагедии.
Читателю может (должна!) показаться ужасно несправедливой, неправильной (или глупой, наивной и нелогичной) жизнь, которую прожили Рут, Томми, Кэти и остальные. Она должна ассоциироваться и с детьми-сиротами, и со скотобойней, и с конспирологическими теориями о проведении опытов на людях, и со многими другими вещами… Она должна оставлять множество вопросов без ответа.
Но главная трагедия в том, что им, детям Хейлшема, чертовски повезло. Что их ужасная, несправедливая, неправильная, глупая, наивная и нелогичная жизнь — насыщенная множеством хороших воспоминаний, маленьких радостей и трагедий, снов, мечт и наивных надежд, порой кажущихся вовсе бессмысленными, — это всё же жизнь, лучше чем у других, и это исключительный случай невероятного везения. Что где-то там, за кадром, в других "домах", каким-то клонам даже и не могло бы так повезти.
***
При прочтении "пришлось" думать о...
О человеческой жизни в целом. Все мы осознаем, что однажды умрем. Но этот экзистенциальный ужас осознания собственной смертности просто живет в нас, иногда вспышками сообщая о себе. Он не появляется "однажды" и не взрывается "вдруг" (хм, ну, у большинства людей?), чтобы мотивировать конфликт и "сюжет". Мы знаем и не знаем одновременно, что мы смертны. Мы бесконечно только и говорим, что об этом, и в то же время не говорим об этом вообще. Как и дети Хейлшема о своем неизбежном будущем.
О силе воображения (особенно детского) и о том, что вся наша жизнь состоит из воспоминаний и восприятия. Что ничего-то, кроме этой субъективной штуки, изменчивой, постоянно переписываемой, у нас и нет. Любые фактические события — скучное перечисление фактов, в которых нет жизни. Значимыми эти факты становятся от того, какое значение мы в них вкладываем. Как мы их переживаем. И как мы о них помним.
О старости. О том, что помимо захода солнца, неизбежной смерти, нас всех ждет и закат жизни, медленное угасание и признание, что все хорошее, все самое ценное, прекрасное и значимое – уже было. Когда единственное, что остается от мечтаний, — это воспоминания о них. Когда остается лишь «<ты мне> подходила бы на все сто, если бы ты не была ты», и желание сохранить себя в чужих воспоминаниях строго определенным образом.
***
Основной минус, пожалуй, это язык.
Пока что не довелось полистать в оригинале, чтобы понять, в чем именно причина (оригинал или перевод), и я искренне ценю проделанную Леонидом Юльевичем Мотылёвым работу, потому что текст читается легко и просто "проглатывается", но местами он кажется... не до конца отполированным, что ли?.. То встречаются выражения, похожие на строгую кальку с английского, то, следом за ними, чрезмерно "русские" словечки, как будто не подходящие сеттингу.
Не совсем понятно, кажется ли местами речевой портрет героев наивным, детским и упрощенным, потому что такова задумка автора (показать место этих "несмышленых" в мире, что, несмотря на якобы начитанность некоторых из них, они так и не выросли, не смогли бы вырасти до конца; что они не такие, как "обычные люди"; что они говорят на каком-то "просторечном" английском), или потому что определенную стилистику речи на протяжении всей книги выдерживал переводчик (не переключился до конца после частей, где говорят дети, на части, где они же являются взрослыми людьми).
***
В общем и целом, мне кажется, что даже если у кого-то книга и не вызовет особой привязанности и заслужит низкую оценку, она, может, и не must-read, но точно стоит того, чтобы быть прочитанной.