В первую очередь отмечу, что считаю фантастическое допущение Исигуро не совсем адекватным, актуальным, спорно удостоенным высоких похвал жюри Нобеля, однако думаю, что если абстрагироваться от всех этих внешних факторов и постараться рассмотреть происходящее как бы «изнутри», т.е. опустив себя на плоскость художественной реальности, то и поведение героев, и сюжет в целом в рамках этой дистопичной системы будут казаться справедливыми. Поэтому не могу разделить недоумение некоторых своих прочитавших коллег, связанное с полной свободой доноров после выпуска из интерната, без какого либо страха людей относительно того, что те могут сбежать, или же раболепие этих самых доноров, не просто уверенных, что они бессильны перед своим печальным исходом – они не задумывались даже, что могут попытаться все изменить.
Так вот. А почему, собственно, доноры должны были устраивать революцию, сбегать, подрывать систему, если эта самая система позволяла им жить за государственный счет в отличных условиях, получать первичное образование и путешествовать по стране, а также всячески поощряла их творческие начинания – и все это до солидного возраста, около тридцати, к которому обычные работяги приходят уже дай бог только на половину ментально изношенными, чтобы потом помереть в болячках в 50. Ну извините меня, да если бы у меня такое в жизни было, (я бы сейчас был супермен…) я бы еще спасибо после каждой выемки хирургам говорила с поклоном в пол. Зовите меня меркантильной, но я предпочитаю «заранее уставшая от тысячи работ»
Но если серьезно, то, конечно, к этой простой мысли сводить «покладистость» доноров не хотелось бы. Но и то, насколько близкими нам, современным людям в капиталистическом мире, Исигуро сделал своих клонов, тоже очевидно. К переменам склонны избранные единицы. Даже если мы считаем себя людьми, готовыми против чего-то взбунтоваться, я думаю, можно полностью разочароваться в своей этой готовности, ну или просто озадачиться, по крайней мере, если нас вдруг кто-то спросит, можем ли мы изменить жизненный исход, убрать из нее конец, и все такое. «Это другое». Нет, это то же самое, чего мы требуем от доноров – чтобы они оттянули свой конец, вырвали его из лап злых ученых. Но ведь если бы не эти злые ученые, они бы не прожили совершенно беззаботные тридцать лет жизни, о которых некоторые и мечтать не могут.
Однако не у всех доноров, оказывается, дела обстоят так гладко, как у хейлшемских, у наших основных героев. Поэтому я склонна отчасти согласиться с мыслями, озвученными ближе к концу книги мисс Эмили, бывшей воспитательницей этих клонов, когда та встречается с ними спустя десятки лет и пытается ответить на такие сложные вопросы своих бывших питомцев. Кэти с Томми, по ее мнению, не могли жаловаться на несправедливость трасплантационной системы, будучи теми, кому Хейлшем подарил кучу возможностей. В их основной (такой рутинной) беде – недостатке времени, слишком позднем осознании чувств – виновата не система, а они сами, потакаюшие манипуляторше-Рут все эти долгие годы. Но именно попытка воспитателей внушить им вину за условия, в которых они росли и которых были лишены многие другие, ничтожна, и отражает псевдо-религиозную установку на мнимую благодарность: «Бог дал тебе то, чего нет у других, руки-ноги есть, глаза-уши тоже, живи и радуйся, не смей роптать, а то Наш Могущественный накажет и отнимет, что имеешь!!» Тут сразу вспоминаются довольно точные в контексте нежелания жить идеальной, «комфортной» жизнью слова героя Олдоса Хаксли (также уделившего внимание все более заостряющейся проблеме пробирочных людей):
Я требую права быть несчастным, права иметь сифилис или рак, голодать, права быть вшивым, права жить в постоянной тревоге перед завтрашним днем.
Иными словами, право роптать, которое отнимает у нас высокая мораль – тут же трансформирующаяся в наивысшие блага для человека вопреки антигуманности укладка, представленного упомянутыми утопистами.
Религиозный контекст подкрепляется и некоторыми библейскими образами: мотивом стигмат, звучавшим в страшилке, которую, вероятно, воспитатели намеренно распространяли в интернате с целью отвадить маленьких клонов от мыслей о побеге; образом лодки в море, который затем, ближе к кульминации, все увеличивается в мета-размерах и превращается в мотив потопа, звучащий в каких-то практически коллективных галлюцинациях Рут и Томми накануне смерти. В связи с этим, вторым, появляется возможность утверждать, что и Рут, и Томми «спаслись», не застав потопление последних островков донорского счастья в мире, дальнейший путь которого был предрешен.
Конец пессимистичен не потерей Кэти всех своих близких, а проигранными остатками гуманности в этой спорно-гуманной системе взращивания «специальных» людей, фактически, на убой. Выбирать меньшее из возможных зол – выбор, доступный и нам, идущим вперед по лезвию ножа над подступающими все ближе предостережениями авторов-фантастов, и героям Исигуро – людям, которые уже во всю пожинают плоды отмахивания от этих предостережений. На мой прагматично-меркантично-скептический взгляд, именно в этом и основная мысль, заложенная в тексте – не проиграть в борьбе научных достижений гуманность, но гуманность как и к людям, нуждающимся в этих открытиях, так и к тем, кого они называют «средствами» на пути к своим целям.
4 понравилось
