– Ты горячая.
– Да иди ты!
– У тебя температура, тупая!

Я не могу перестать думать о том, что это неправильно – говорить с ней, смотреть на нее. Но все равно, как дорвавшийся до запретной дозы наркоман, иду за ней по пятам.

– Двигай свой толстый зад! – рычит, точно пантера. Р-р-р!
– Эх, – я пожимаю плечами и наигранно вздыхаю, – мой зад такой толстый, что не двигается. Сорри, девчат.

– Эй, тут шалавам не место! – хрипит Лазарева, шагая по проходу, чтобы затем нависнуть надо мной белобрысой тучей.
– Интересно, почему ты тогда здесь, – произношу, глядя ей в глаза, и едва не смеюсь, когда вижу, как до нее медленно, но доходит.

Какой толк в чистой коже, когда чувствуешь себя грязной изнутри? От этого не отмыться.

Всего три слова, восемь букв, а мир уже не будет прежним.

Что у меня с Ланской? Я ее ненавижу. И хочу. Это факт, но"…

Для большинства «волков» язык силы — самый понятный.

Словами мы раним друг друга, в касаниях мы честнее.

Я хочу убивать. Это нормально вообще?

Я с мясом отрываю взгляд от Ланской и смотрю поверх забора в сторону озера. Ничего не видно, кроме теней. И одна из них направляется прямо к нам, шатаясь с заносом в целый метр. Прежде чем меня озаряет, девчонка срывается со всех ног и едва не сносит с петель калитку в заборе. Она с ходу врезается в это тело и уводит его в кромешную темноту, где уже при желании не увидишь и зги.

— Это что за тело? — слышу будто издалека.

Злость — или что бы это ни было — вибрирует между ребер. Все выходит из-под контроля. Уже. Я не контролирую ситуацию. Это неприемлемо. Все окрашивается в красный. В глазах вспышки. Сердце коротит.

Остроумов целует Ланскую, запихнув свой язык прямо ей в рот. Твою мать.

— Тогда я за него, — встает между нами Савва и, потянув подбородок Ланской вверх, целует ее.

Я открываю рот и тяну руку, чтобы…

— Я подумала о том же.

Все разом переобуваются и бесконечно гудят. Она сглатывает, поджимает губы, но почему-то будто выдыхает. Я совсем не этого хотел. Где слезы? Где истерика? Где все это?