Овсянки

музыка унто мононена. слова сауво пухтилы. поёт эйно грöн

Валерий Алексеев «Игры на асфальте»

жизнь проста и нежна как топор, считает осокин. и читателя этим топором по маковке ударяет, легонько так, с любовью. экономя кавычки и прописные, ставит в тупик словами холуница и пеньба. ломай себе голову, топонимы это или загадочные местные слова. из контекста не выловишь, как эту рыбу:

вот опять же рекбус, кроксворд © судьба в фуражке? или рыба в фуражке помощника капитана? или рыбу ловят в фуражке — за неимением реки, ручейка, океана?
от бесконечных повторений слово теряет буквальное значение, послушно-простодушно сбрасывает с себя одёжки смысла. фуражка, фуражка… от слова фураж, что ли. тачечка такая махонькая, в которую ворохами складывают душистое сено, чтобы потом бежать с нею по дороге в нею. фуражка будет подскакивать на рытвинах и колдо*бинах, легко роняя пястки донника белого, клевера шведского, таволги шестилепестной, сурепки самой обыкновенной. оставшееся в тачечке, отодвинув ногой индюка от калитки, вкатишь в ограду, на пыльные и прохладные серые доски, по дороге подмигнув пугалу, ухарски облокотившемуся на невысокий забор.
о них, о пугалах этих, читать было страшновато. клоуны и манекены радостно щерятся нарисованными холодными ртами, приветствуя новобранцев в своём пугающем строю. остаётся молиться жёлтой пуговице с двумя дырками, мать-пуговица, спаси и сохрани, а я тебе в жертву принесу полный таз сосновых шишек, и на лбу шишек (от ударов о текст с умляутами и закорючками) и фингалов заморских и ниток цветных.
мать-пуговица смилостивится, крючки подрасстегнёт, скрытое приоткроет. и отпустит тебя маненечко. отпустит в ёрмицу, в сирень (ту, что в сапогах), в ботинки новые, кле… хреновые, на коваля и шукшина ляпсиками шнурочными указывающие. в синее путешествие игрушек из чехии отпустит. спасибо, пыльный миша и либуше белункова, вы мои друзья теперь. не поленюсь дожить до пенсии и сшить вас из заначенных сэкондхэндовских завидных тряпочек. будет у меня свой курс занимательного труда. надеюсь только, что мои элеоноры будут счастливее, чем пугало-осокинские.

поэтому сильно огорчаться не буду. но и вы, друзья, моему трояку не огорчайтесь. оценка дышала, вздыхала, вздымалась и опадала, как… не угадали, я ж не денис — как перебродившее тесто. за слова прОстынь и шарфЫ автору мой личный топорик. и за императорское «мы» тоже. и за конструкции типа «все из них почти что со мной дружны». а за отдельные стихи топорик отменяется. например:

Милая, очень душевная книга. Промискуитета много, но и он такой нестрастный, негрязный, тихий и домашний. Автор вроде бы ещё хотел шокировать нас своим синтаксисом, но как-то со мной в этом не преуспел, его отсутствие заглавных, запятых и других знаков смотрится симпатично и беззлобно.

Если бы не культурный бэкграунд автора, это было бы почти всё, что можно сказать о его прозе (но не стихах). К счастью, Осокин впитал в себя и сумел отразить (и очень много придумал сам, как пить дать) восхитительные языческие практики финно-угорских народов Поволжья. Звучит ужасно кондово, но по факту так и есть.

Да, этнография (воображаемая) – это его конёк. Он часто пытается избавиться от этой привязки, но самокопательные новеллы смотрятся куда хуже мистических. В себе копались тысячи авторов, рассказывали о своей любви, страданиях и поисках нового смысла. Пусть не все это делали в таком рваном темпе и не так занятно, но все это было. А вот щекочущий ужас, древний ужас, запросто живущий среди нас, в современной России, удаётся ему сполна. Увы, автор он всё-таки нишевый.

Зато какой. Это вогульское мление, лишь намеченное у Алексея Иванова в его отменных исторических романах Сердце пармы и Золото бунта ), у Осокина расправляет крылья и становится всем. Оно, конечно, не только вогульское, но и коми, и меря. Эта близость антимира, эта непосредственная связь с демонами, которые нет-нет, да и выглянут, исказят что-нибудь – здесь Осокин великий мастер.

В этом плане идеальна новелла «Новые ботинки». Она так ажурна, так стройна, так сплетена, что я её пару раз перечитал. Вглядитесь в этот мир, в котором надо постоянно задабривать силы, чтобы человек просто смог вернуться из города с новыми ботинками. И ведь чуть не сорвалось.

Вторая главная прелесть – сама география. Автор импонирует мне своей влюблённостью в Восточную Европу. Он упивается румынскими словами, тает от латышских терминов и повизгивает от Урала и Поволжья. Надо ещё чехов с поляками не забыть. Но это лишь широта охвата, а изюминка прелести (простите меня за нагромождение) в самой точке зрения, вернее – в точке отсчёта. В России Осокина нет столиц. Они лишь упоминаются. Но и то так, походя. Его мир – это мир Казани, Нижнего, уральских городов, воспетых Алексеем Ивановым в своём дайджесте Message: Чусовая . И, слегка неожиданно, Ивановской области и Ростова Великого. Они связаны между собой, как-то стянуты вместе, не через Москву, а напрямую. И об этом действительно интересно читать.

Судя по «Небесным жёнам луговых мари» автор принял то, что успех ему приносят этнографические страшные сказки, и смирился. В сборнике «Овсянки» он ещё боролся с этим. Тем, пожалуй, этот сборник и привлекает.

И стихи, как их забыть? Они внешне просты, как и проза, местами отчётливо напоминающая Наивно. Супер . Но стихи хорошие. Откровенно хорошие. Пусть их размер и ритмика (совпадающая по ощущениям, неожиданно, с переводными стихами из «Властелина колец») не манерны и не сложны, но они энергичны, быстры и насыщены смыслами. Такая характеристика туманна и похожа на описание какого-нибудь вина пошлым сомелье, но это именно то, что я думал, скользя по строфам. Надо же, в современном мире ещё пишут хорошие стихи! А может, это потому, что Осокин как раз умеет нырнуть в другой мир? Его страшные сказки ведь так очевидно это подтверждают.

Это чорт знает что! Только это не ругательство, а попытка классифицировать прочитанный авторский сборник Осокина и хоть как-то структурировать свои впечатления и, соответственно, отзыв. Потому что чрезвычайно трудно структурировать и классифицировать хаос, и трудно до невозможности проделать всё это с хаосом метафорическим, поэтическим, диапазон которого простирается от были до несуразицы.

Первое, что пришло в голову — эту книгу, скорее всего, нужно читать вслух. Просто для того, чтобы напитать, насытить написанные буквы соответствующими звуками, интонированными и модулированными чтецом так, как видится и слышится именно ему, чтецу. И дело даже не в том, что часть текста воплощена в рифмованные строки с тем или иным смысловым содержанием — хотя, конечно же, довольно быстро бросилось в глаза, проникло в уши и буквально попросилось на язык — попробовать прочитать «Утку на барабане» (а потом уже и другие стихотворные столбики) как РЭПовскую начитку — но тут талантец какой-никакой нужен, или хотя бы опыт, тут классическими бардовскими стажиками не заткнёшь дыру собственного неумения, и потому эта РЭП-начитка так и осталась произнесённая только внутренним голосом. А дело в том, что многие книги этого сборника читаются не как некое повествовательное произведение, а звучат скорее как некая своеобразная мантра, как поэтическая «рыба» — где важен размер и динамический ряд — а может быть, даже и как заклинание и обращение не сюда и здесь, к нам, живущим/жующим/читающим, а туда, вверх, к тому, кто там, наверху, крутит все эти молитвенные барабаны, колёса сансары и повозок Джаггернаута и надзирает за всем этим зверинцем. И потому важен уже не просто просмотренный глазами ряд чёрненьких печатных символов, которые мы называем буквами и из которых складываем слова и смыслы, а гораздо важнее произносимые нами звуки в определённой их последовательности и громкости и тональности и во всех прочих акустических параметрах и характеристиках. Потому что правильно исполненное вот это читательское «Ом-м-м-м…» вызовет соответствующий резонанс где надо и у кого надо, а мы в ответ получим те резонансные движения, которые сами же вызвали — образно говоря, мы рванём по некоему мосту, да строевым шагом — до раскачивания этого моста… и что из этого получится, трудно сказать, наверное, от каждого будет зависеть.

Дальше о смыслах и ракурсах

Если как-то что-то мямлить о смысловом ряде, то перед нами целый калейдоскоп бытовых и жанровых зарисовок, перемешанный и сплавленный в одно целое с мистическими верованиями, обрядами и культами разных малых народов и народностей Севера, с их фольклором и традициями, с их моралью и нравственностью — со всем тем, что составляет истинную непоказушную, не прянично-лубочную культуру — тут вам и песенки любовные и баюшные, и страшные рассказы и рассказки, и похоронные обряды, и тут же любовно-сексуальные традиции (и тут почему-то в голове закружились в своих воинственных танцах североамериканские индейцы и аборигены Австралии)…
И понимаешь постепенно, что жизнь — она ведь всего лишь то, что находится между преджизнью и послежизнью, что приходишь сюда из зазеркалья и туда же, в зазеркалье, отправляешься — недаром зеркала занимают в книге много места и вызывают сильное читательское внимание и интерес. И очень интересным показался (вкупе с зеркалами) образ людей-балконов и вообще балконов как таковых, выступающих как форпосты на линии фронтира — жизнь балконов и жизнь на балконах…

Вообще Осокину удалось решить довольно трудные задачи — показать знакомые и общеизвестные предметы и явления с таких необычных ракурсов и в таких странных взаимосвязях, что поневоле начинаешь ощущать себя гостем осокинского антимира с его представителями антижизни — пугалами, манекенами, тенями, эхом и всем прочим, находящимся на изнанке нашего мира. А оказавшись в этих антимирских гостях, начинаешь приспосабливаться к их кривой неевклидовой логике и постепенно вылезаешь из вдруг ставшего тесным футляра своего «Я» — ощущение подъёма и раскрепощения появляются ниоткуда, и кажется, что ты и сам уже можешь быть проводником-исполнителем каких-нибудь мистических практик.

Много места в книге занимает любовь как чувство, любовь как стори лав и любовь как взрослые отношения между людьми — но ведь и в самом деле, любовь как чувство и любовь как соединения наших тел занимают в наших жизнях чрезвычайно много места и времени и энергии и внимания и просто составляют нашу жизнь. А уж как относиться к тем или иным откровениям Осокина и его героев-соавторов, каждый читатель решит сам — кто-то назовёт это похотью и бесстыдством, а кто-то просто вспомнит свои собственные похождения (ну-ка, у кого из нас не было своих сирен и кто не наслаждался мёдом и хлебом!), приключения, трогания и рассматривания, ну и все прочие телесно ориентированные практики и техники.

А вот что делать и как понимать труднопонимаемые места или не понимаемые вообще — хм-хм-хм… ну, думаю, что тут подходит опыт чтения разных там составленных небом атласов и им подобных книг — просто убираем собственное сопротивление и перестаём тужиться в попытках понять всё до слова и до буквы — тем более, что это отчасти мантра, заговор, молитва, магический обряд — и просто читаем, входя в то изменённое состояние своего сознания, какое будет вызывать и провоцировать чтение книги — просто расслабься и получи удовольствие.

Лично для себя выделил книги «Танго пеларгония», «Балконы», «Фигуры народа коми» — очень колоритно и атмосферно, «Клюквенное место» — странно плотная ассоциация с брэдберивскими мотивами, настроениями и темами, «Ребёнок и зеркало» — тут вспомнились детские страшилки про чёрного человека, красное покрывало и кровавую руку, «Пыльный Миша» с его синим географическим путешествием, безусловно отмечаю финишную повесть «Овсянки» — и сразу захотелось пересмотреть уже смотренный однажды фильм. Но нужно иметь в виду, что вряд ли будет правильно пробовать читать какие-то выборочные места и куски, думается, что только чтение заподряд, дунком и запоем даст нужный эффект.

"на рдестах-водорослях и боках мертвых рыб я отстучал эту книгу"

Очень сложно мне писать об этом авторе и его творчестве. Я очень много читала и его произведений, и о нём, и фильм посмотрела, и всё-таки осталась для него "чуждой душой": он всех читателей на несколько групп делит: родственные души его принимают, чуждые не принимают, а совсем никакие спрашивают, почему он пишет без заглавных букв. Меня отсутствие заглавных букв и нетрадиционное выстраивание текста не раздражают, но всё же само творчество вызывает недоумение.

То ли я не слишком хорошо знакома с фольклором малых народов, то ли то, что «предложенная литература делится надвое – примитивизм и литература для мертвых» не устраивает, вроде я живая ещё, то ли эротизм автора очень уж неприятного свойства, а может быть, просто нет у Аиста Сергеева, как именует себя Денис Осокин, нет таких персонажей, которым бы я сочувствовала, сопереживала.

Самое знаменитое произведение - "Овсянки", экранизированное Алексеем Федорченко, получило множество призов на различных кинофестивалях, я читала и смотрела. И всё время какое-то сомнение присутствовало в той самой искренности, о которой наперебой кричат критики. Не верю. На мой взгляд, это очень "продуманный" текст, затрагивающий довольно популярную сейчас тему - культура малого этноса, соединённая с весьма своеобразными эротическими видениями.

В повести мы знакомимся с особым народом - меря - и его погребальным обрядом. Что же это за народ? В реальности его уже давно нет, но по замыслу автора остались ещё немногочисленные представители:

народ странноват тут – да. лица невыразительные
как сырые оладьи. волосы и глаза непонятного
цвета. глубокие тихие души. половая распущенность. страсти не кипят. частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований.
ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена..
все как в старинных книжках по финской
этнографии!

Народ меря не боится смерти и мёртвых: украшает их, рассказывает о них самые интимные подробности, сжигает на костре и пепел развеивает по реке. Народ древний, поэтому для него смерти нет, есть вечное умирание и возрождение, поэтому мертвую Таню описывают как внезапно похорошевшую, успокоившуюся: "таня лежала не чужая, не страшная – а понятная и смешная. нам показалось даже что улыбкой стала фигура ее приоткрытого рта".

Аист Сергеев и Мирон Алексеевич едут, чтобы похоронить Таню, беседуют, отпускают овсянок, которые ассоциируются с Таней и её девичьей фамилией. Эти птицы, вьющиеся над ней, будто бы помогают её душе оторваться от этого мира и плыть дальше по реке вечных превращений.

«овсянки запрыгали осторожно. я думал: русские боги! неужели я купил их для того? — в погребальную свиту тани овсянкиной?»

Тон повествования спокойный, мерный, эпичный. Красиво до красивости. И всё же, на мой взгляд, слишком продуманно, слишком придуманно. Мне это пришло в голову, когда я читала финальную сцену, написанную мёртвым Аистом.

И я свирел в свою свирель,
И мир хотел в свою хотель

В. Хлебников

Стилизации под Осокина не будет. Пытаться поймать настроенчески верный тон, не будучи в кондиции, не хочется – я просто вас обману. Немного «Овсянок» есть в любом из нас, однако они стыдливо прячутся, если не создать им условия для вылупления. Каждый человек представляется мне фитилём от свечи – горение зависит от состава, пропитки и многих внешних факторов. От людной копоти, в конце концов. Прямая ассоциация с группой «Гражданская Оборона» – ты или любишь её с первой услышанной песни, или недоумённо пожимаешь плечами, вопрошая, как можно слушать странные тексты с зашкаливающим количеством мата и музыкой в отвратном качестве. «Воробьиная, истошная, пронзительная, хищная, неистовая стая голосит во мне…» Удивительная корреляция Осокинского мира любви, мира идей Летова и мира футуризма Хлебникова. Прикосновение к каждому из них вызывает дикорастущую радость в душе, ты начинаешь мыслить как художник — пластически. Семена анемонов падают в твой чернозём духа, и мгновенно начинают колоситься всходы. Но понимает ли почва скрытые письмена тех семян? Никак нет, однако пашня уже зазеленела – это лучший ответ. Маяковский писал о Хлебникове, например, что тот не является «поэтом для потребителя. Его же нельзя читать. Велимир – поэт для производителя». Подписываюсь под этими словами в отношении каждого из названных выше миров.

Сборник «Овсянки» хорош тем, что его можно прочесть не так, как издано, а, например, по датам, указанным перед каждой зарисовкой. Благодаря этому уменьшается калейдоскоп персонажей, выделяется главный герой, его горе и счастье, а бОльшая часть остальных превращается в тени. Не блёклые подобия жизни, а фотографические карточки-оттиски, которые в начале XX века было принято хранить в портсигарах у самого сердца. Читаешь строки про суровую бабушку, которая смеялась при виде попыток внука поднять с пола носки, и у тебя ёкает где-то между рёбер. На твоё сердце приходится лицо прабабушки на горящей фотографии. Она занялась по углам, и огонь подбирается к центру, где бабушка в своём чепце строго смотрит на мир из твоей груди. В тенях от огня видно всё горе, что она пережила, но не согнулась. А кое-где росчерками-бусинками ты выхватываешь из темноты её счастливые мгновенья: новая рубаха, сшитая матерью, туесок брусники на ярмарке, первый поцелуй тайком в сенях, первая улыбка дочери… Спасибо автору за чудесный пинцет-магнит, притягивающий самые сладкие мгновения твоих прошлых жизней!

Многих может оттолкнуть странная форма, которой написано произведение, но по мне - она прелестна. Нельзя сказать, что каждое непонятное творчество априори прелестно, но не следует отвергать его, если с первого раза непонятно. Дайте Осокину шанс, и он проберётся к вашему сердцу. Спустится к вам из Светкиной квартиры по балконам, в ластах, с букетом анемонов в одной руке и мандарином в другой. Не отталкивайте его, откройте дверь!

Долго думал о том что это: магический реализм или реалистический магизм. Эстонцы в таких случаях, впрочем, как и по многим другим, говорят: savi, suva, или ещё vahet pole, а те что более вульгарные или слишком долго жили с русскими бок о бок, говорят — pohhui. Мне тоже так кажется, что сави, что вахэт полэ, но никак не поххуи – этого вульгарного слова к такой книге применять нельзя, хоть она сама местами блистает похожими словами. Это и то и другое одновременно, потому что нельзя взять целую книгу и обозвать каким-то одним словом, когда книга столь неоднородна, многогранна и необычна. Мõнэд кохад совсем сюр.

Эмоции и ощущения такие: моё сознание разбилось на тысячу кусочков и пересобралось uuesti; после пересборки в нём пропали заглавные тäхэд и запятые. И я стал мыслить потоком, так что если записать мои мысли, то выходит, что я Осокин и в голове моей кружатся овсянки, но я так почему-то всё равно не умею, а может умею, но не пробовал üлдсе üхтеги корда записывать своё сознание, особенно в тех случаях, когда я смотрю на балкон, или девушку в очках, или на чабрец, который я никогда не видел, а если и видел, то не знал, что это он, а не, например, полынь или укроп. Немного овсянок есть в каждом, но не каждый при этом Осокин. Ohh, полэ мидаги тэха, сест кыйк он юба тэхтуд, а точнее – всё уже написано, так что делать точно ничего не надо, а надо просто читать такую книгу и до определённого момента наутида рааматуга. А потом.

Единственное, несмотря на все тысяча граней этого бриллианта, которые преломляет свет бытовой действительности, домашних мелочей и провинции, преломляют в тысячецветную радугу красоты, единственное, что заставляет отводить от неё взгляд - это бесконечность этой радуги. Красиво, даже вäга илус, но бесконечно долгая красота слишком велика, чтобы вместить её в простой человеческий ум. Не смог насладиться лõппуни. К середине книги эстетика внутри меня исчерпалась и в дело вступила болезненная рутина. Читать надо порционно, не спеша, как водку кушать, а то пресыщение приходит раньше, чем наступает лõпп. И в итоге я ничего не могу сказать, потому что устал, утомился, хоть и было интересно, но как-то слишком много. И слишком сюрреалистично. В отдельных местах я был уткой, гоготал, как селезень, или как гусь – кто из них гогочет? Местами смотрел на текст, словно безмозглое пугало и не производил никаких эмоций. Местами я даже осмелился перелистнуть пару страниц, лишь нежно и бегло коснувшись их взглядом. Под конец чуть не оросил бронежилет слезой. Иногда даже казалось, что вот-вот и случится telk püsti от таких бесстыдных местами рассказов, такой вот текст, да.

Овсянки, на самом деле, — классные. Мне всегда было жаль, читая такую литературу, что большинство людей так никогда ничего подобного не прочитают, а те кто прочитают – не все поймут и оценят. Вот и я. Прочитал, местами понял, местами недооценил. Кõйк.

А на постскриптум – каплю немоты,
Блюз из понятных только нам тире и точек…

Проза? Упаси, боже
Поэзия? Боже, упаси
Прозэзия, поэза…

Где-то между телеграммой и молитвой
Застывший в текучести мысли
Заянтаревший в плавности речи
Потерявшийся в конкретности географии
Заблудившийся в окрестности имени

Текст
Зараженный ономастикой
Ампутировавший гангренозную заглавность
Иссекший воспаленность запятой
Доведенный до просветленного истощения
Окварцованный четкостью формы

Тайная азбука Морзе
Свист тире
Хлопки точек
Овации слова
Аплодисменты фраз

Но главное!

Это мужчина – о женщине
Пишет так О ней, как никто и никогда не писал и не напишет, потому что пишет ДЛЯ нее
Пишет душой
Душа капает на бумагу буквами
Душе плевать на правила и кляксы
Душа - как повар - фарширует старые слова новыми смыслами
Душа - как полиглот - говорит на любых языках как на родном, на родном как на чужом
И из всего этого безобразия рождается свой язык.

- Говорите ли вы по-осокински?

• Читаю со словарем…

Очень хочется написать эту рецензию капсом — вывалить сюда все те прописные буквы, которых не хватает в «Овсянках». Поставить тысячу запятых, смешать с легионом тире, двумя вишенками на торте положить двоеточие. Но нет, не надо, рецензии-стилизации заколебали — поразительно, сколько «креативных» текстов продолжает появляться в «Долгой прогулке», поэтому моя рецензия будет совсем не такая. Моя рецензия будет постраничным обзором книги, в котором я проведу стилистический разбор текста, подробно раскрою поэтику авторского языка и расскажу о биографии автора, приведя историческую и географическую справку.

Нет. Ну нахер. Расскажу лучше историю про овсянку.

Есть у меня один друг. Ну как друг — один знакомый хрен, с которым мы иногда виделись на каких-то студенческих пьянках. Проживал этот товарищ в общаге и на весь этаж славился своим буйным нравом. Особенно громким он становился после пары сисек божественного нектара «Дон Живое». Или «Большая кружка». Или «Балтика 9», you know what I mean (здесь могла бы быть ваша реклама). Словом, чудесный парень.

Однажды в студёную зимнюю пору наш герой, назовём его Денис, особенно постарался в деле накачивания себя пенистым напитком. Большинство его товарищей уже в удобстве расположились по углам комнаты в самых разнообразных позах и улыбаясь, обнимали кто подушку, кто чайник, кто Аньку из тридцать второй. Лишь верный напарник Дениса, назовём его автор этих строк, ещё держался и крепко прирос к столу с напитками, не собираясь никуда покидать свой пост. На самом деле это потому, что малейшее движение обещало катастрофу, и персонаж просто мысленно молился, чтобы ему больше никогда не надо было с этого стула вставать.

Но не таков был Денис. По мере того, как с каждой новой кружкой засыпал Денис дневной, всё выше поднимал свою голову и шире расправлял плечи Денис ночной — тот самый, хорошо известный всей общаге парень. В его глазах сиял опасный блеск. В его нелепых движениях скрывалась ловкость гепарда. В его груди разгорался пожар бунта. Приключения было не миновать.

Денису захотелось похавать.

Но не просто абы чего. Не сухариков, щедро рассыпанных на блюде. Не корочек из под пиццы, выглядывающих из коробки. Не чипсовых крошек, которых, ей-богу, хватило бы ещё на целое «стадо чаек». Нет, Денису захотелось овсянки. В два часа ночи. Овсянки ему захотелось, блть.

«Любезный друг, что с тобой не так?» — взмолился его компаньон, заслышав о таком необычном желании. Нет ответа. Денис не желал слушать никаких доводов. Как только ночной Денис начинал чего-то хотеть — он не успокаивался, пока этого не получал. Или не получал за это от тех, кто не разделял его пожеланий, что случалось гораздо чаще. Но где взять овсянку в три часа ночи, когда ты находишься в общаге? Ведь покинуть её в такое время значит уже не вернуться назад до утра. И какая же идея посетила этот чудесный, но в сисю пьяный мозг? Отличная. Просто охительная идея его посетила.

Представьте: вы студент, который живёт в общаге, и вы очень устали за эту неделю. В отличие от многих других коллег вы учитесь не 5, а 6 дней. Завтра суббота, и вам завтра рано вставать. Вы ответственный и серьёзный студент. Про вас написали в студенческой газете, а на доске почёта висит ваш портрет. Иногда кто-то подрисовывает ему усы и раскрашивает губной помадой рот, но вы твёрдо знаете — вам просто завидуют. И вы не собираетесь обращать внимание на всяких идиотов, ведь впереди вас ждёт красный диплом, а их в лучшем случае — касса МакДональдса.

Представьте всё это, и представьте, что в два с половиной часа ночи с пятницы на субботу, когда вы мирно спите в кровати, в дверь вашей комнаты раздаётся стук. Настойчивый и беспощадный. Пытаясь сбросить с себя сон, вы спешно ищете одежду, чтобы открыть дверь. Что это может быть? В общежитии начался пожар? Всех студентов срочно эвакуируют? Кто-то пострадал и срочно нужна помощь?

Нет. Это Денис, и он спрашивает: слышь, братан, у тебя есть овсянка?

У тебя. Есть. Овсянка?

***

Я прочитал эту книгу и теперь чувствую себя кем-то средним между Денисом и безымянным правильным студентом. С одной стороны, я вынырнул из «Овсянок» неожиданно бодрым, пьяным от языка и готовым на подвиги во имя каких-то непонятных желаний. С другой, я не понимаю, что происходит, кто все эти люди, где мои вещи и зачем я это всё, собственно, читал. И понятно, что форма здесь абсолютно превалирует над содержанием, но не очень понятно, нахрена.

Денис, уйди, я хочу спать, мне завтра на работу. А Денис не слушает, Денис целует берёзку:

P.S. Мне тоже больше всего про пугало понравилось.

поймала себя на мысли, что меня совсем не расстраивало частичное отсутствие знаков препинания, которое, к слову, я и вовсе заметила не сразу.
многие рассказы, и, в особенности, стихи получились у автора откровенно слабыми, на мой вкус. нет, я не могу сказать, что они плохи (безвкусны или не стихи вовсе). но ни один из них не попал в мой заветный блокнот с любимыми стихами (которые, к слову, я все знаю наизусть). а вот ни одно стихотворение Осокина мне даже просто перечитать не захотелось. увы.
многие буквально через пару часов стирались из моей памяти (особенно когда читала без перерывов, что получалось в этот раз нечасто). но были и такие которые я нескоро забуду. так, меня, конечно же, впечатлила «главная» повесть сборника – «овсянки», экранизацию по мотивам которой я смотрела несколько лет назад, когда активно интересовалась отечественным «фестивальным» кино. и, хотя кроме отдаленно знакомого названия да атмосферы фильма я ничего о нем и не помню, я все же с интересом приступила к чтению.
но вскоре мое рвение пропало без следа. первый рассказ (раздел? повесть? короче, то, что мой планшет расценивал как отдельное произведение № 1) меня совершенно не впечатлил. а вот второй, состоящий из отдельных, казалось бы, малосвязанных друг с другом фрагментов рассказ уже оказался намного сильнее. удовольствия ради даже повторно пролистала данное произведение перед тем, как приняться за рецензию. помимо «танго пеларгония» зацепили: «утка на барабане», «фигуры народа коми» (вот здесь двойное (если не тройное) браво!), «сухая река», «половая связь еужена львовского с зеркалом», «ребенок и зеркало» (к слову, довольно страшный рассказ, от которого мурашки пробежали-таки пару раз по моей спине) и, конечно, сами «овсянки». (вот до того, как стала просматривать оглавление в поисках рассказов, что пришлись мне по душе, думала, что их гораздо меньше!)
также надолго запомню «пугал». брр! просто «брр!»
что же касается, кхм… эротической составляющей книги, частенько она, на мой взгляд, оказывалась не к месту, портила впечатление от книги. в то же время, в других зарисовках и рассказах без нее бы никак (например, «овсянки», «половая связь еужена львовского с зеркалом» - естественно). к слову, описания интимной части жизни в книге, думаю, могут шокировать особо трепетных юных девиц, которые:
а) закрывают глаза и уши и даже выбегают из комнаты при упоминании/демонстрации/ намеке на существование такого аспекта жизни
и
б) привыкли к вычурным и помпезным описаниям секса а-ля «его стальное копье пронзило мой невинный бутон» (здравствуй, февраль!)
в книге Осокина откровенно мужской подход к описанию секса, без прикрас, без слащавых сопелек и поцелуйчиков, чересчур откровенный, можно даже сказать, сексистский, который однозначно не придется по душе феминисткам.
да, атмосферу Осокину создать удалось. и «послевкусие» от книги, немного грустное, меланхоличное, «российское», долго не покидает. но спустя какое-то время после прочтения спрашиваешь себя: «а к чему это все было написано? смысл-то всех этих красиво написанных (да и напечатанных) строк?» увы, я так и не смогла ответить.

з.ы. отсутствие заглавных букв в рецензии – не попытка подражания авторскому стилю, а результат восстания одной конкретной машины, которая пару дней назад решила без объявления войны повредить операционную систему, вследствие чего писать рецензию пришлось, скажем так, в непривычных, «некомфортабельных» условиях. а каждый раз зажимать «shift» мне было лень уж простите.
з.з.ы. не знала, как обыграть следующие цитаты в рецензии, но пройти мимо я просто не могла. браво! просто браво!

а вот за это отдельное спасибо:

денис осокин задумал стать писателем. правду сказать, стать писателем ему очень-очень хотелось: книжки он любил, да и за сочинения в школе всегда получал хорошие отметки. для начала денис осокин решил отказаться от заглавных букв. так все поймут, что он писатель со своим особым видением мира, а не какое-нибудь там быдло. еще он полюбил знак препинания "тире". рассыпать побольше тире по тексту - и сразу видно - как он - на глазах - приобретает - литературность - и глубину. как следует изучил современные литературные журналы. и заготовил с полдюжины псевдонимов разной степени нелепости - на случай, если в писатели не возьмут и придется лезть в литературу окольными путями. но в писатели дениса осокина взяли - а как не взять того, кто не использует заглавных букв и так красиво складывает слова в строчки.
"овсянки" - пригоршня коротких, с претензиями на "литературность" стишков и зарисовочек ни о чем. довольно сексистских, надо заметить. легкий сексизм в книгах меня обычно не смущает, у джойса он, например, почти даже трогателен, но у дениса осокина - режет глаз. осокин не презирает женщин, он даже, пожалуй, восхищается ими, но видит в них прежде всего груди и бедра; его мир населяют мастурбирующие по просьбе и на потеху супругам безымянные жены и робкие девятнадцатилетние танюши, у которых "все три отверстия рабочие, и распечатал их именно" тридцатипятилетний муж. но главная беда этих рассказов, конечно, не сексизм. просто они бессмысленны - в онтологическом смысле. без них мир ничего бы не потерял. литературный шлак, пустая порода; или - изящные безделушки, но даже не вручную сделанные, а выточенные на станке.
НО
вдруг посреди всей этой претенциозной мути, с обилием тире и старательно втиснутых в текст "недоговоренностей", встают два прекрасных - действительно прекрасных - цикла рассказов. "фигуры народа коми" - про людей лесных, до сих пор лесных, хотя и живут в городках и поселках. правильно - про русский север надо писать, а у финно-угров языки волшебные.

и совсем уж замечательный, скользкий, холодный и неуютный - "ребенок и зеркало". уж на что трудно меня напугать книжкой - а и мне подчас становилось зябко. детские страшилки для взрослых о призрачной взаимосвязи вещей, промеж собою никак не связанных - абсурдность только придает рассказу правдоподобия.

стало быть - копать стоило?
или?