Великие мечты

Иногда их так много: неразделенных чувств, тонкостей и натяжек в отношениях с другими людьми, одиночества и ощущения собственной ненужности при сравнении себя с окружающими. Рассказать об этом во всей книжной полноте может не каждый писатель. Более того, далеко не все ставят такую задачу перед собой. Я считаю мастером слова в описании тонких паутинок невысказанного в отношениях между персонажами английскую писательницу Вирджинию Вульф. Но другая английская писательница Дорис Лессинг может, если не бросить ей вызов, то по крайней мере частично с ней потягаться. Лессинг умеет из обычной сцены ужина мужчины и женщины или случайной встречи двух женщин сделать столь нервную сцену, что читателю кажется, что ему запихивают иголки под ногти без анестезии. Этот роман не является исключением, здесь нет той атмосферы жуткого безумия, что вытянула из меня все соки в «Золотой тетради», но вот нервного и чрезвычайно нервного – очень много. Роман отличается большим количество персонажей, в которых я путался, но не слишком. И сложно найти двух взаимодействующих между собой героев, между которыми не было бы сильного напряжения, а то и глубокой драмы. В чем-то Лессинг даже, на мой взгляд, перебирает лишнего. Например, к концу книги мне стало надоедать то, что все постоянно плачут либо сдерживают слезы. Из всех не совсем уж эпизодических персонажей я назову лишь парочку, кто ни разу не заплакал, да и то не уверен насчет их, так как сначала не очень обращал внимание на обилие слез.

Центральная ось романа – это события вокруг большого дома в Лондоне, где живет несколько поколений семьи, а также большого числа людей, не относящихся к семье, но все равно там проживающих по самым разным причинам. Действие романа происходит в 60-е – 90-е годы 20 века. Если Лессинг права в своей оценке, послевоенные годы в Великобритании (и не только там) были расцветом молодежных движений левого толка, в том числе коммунистических. И так получилось, что дом, вопреки даже воле его владельцев, стал некой коммуной друзей детей, которым их собственные родители показались не столь уж хороши или просто молодых людей, которым некуда было идти. Одна из главных героинь так себя и называет – всеобщей матерью. И все эти люди вместе живут, радуются, празднуют, конфликтуют, любят и ненавидят друг друга. Все это в немыслимой для меня атмосфере свободы – хочешь ходи в школу, хочешь не ходи, можешь вернуться домой, можешь уехать на пару месяцев непонятно куда. При этом не сказать, что полная анархия в доме, есть и некий порядок, и сложная система отношений и связей, сдерживающих совсем уж крайности. Годы идут, все меняется и событийно, и мировоззренчески, но дом остается прибежищем для всех бездомных и ищущих себя.

Как, полагаю, в большинстве произведений Лессинг важное место в книге занимает политика, а также идеология марксизма. Политика пронзает все отношения между персонажами, даже в поцелуях на кладбище и сексе порой политика играет первую роль, а не вторую. Более того, название романа связано во многом не только с более или менее провальной личной реализацией героев в жизни, но и великими мечтами как минимум двух поколений, которые верили в построение лучшего мира. Да, мечты их оказались утопическими, но мечты вдохновляли их и давали стимул к жизни. Не стоит искать на карте мира страну Цимлию, с которой оказалась так или иначе связана судьба обитателей дома. Цимлия – собирательный образ южноафриканского государства, где победили сторонники коммунистической идеологии, но свергнув колонизаторов и установив новый строй, победители не смогли построить мир равенства и всеобщего обилия. Страна почти сразу скатилась в коррупцию, воровство, расслоение между богатыми и бедными (в якобы коммунистическом государстве богатыми выступают высшие чиновники). Через образ этой страны Лессинг очень хорошо показала проблемы бедных стран Африки ближе к рубежу 20 и 21 столетий, похоже она неплохо разбирается в теме. Хотя местами есть и преувеличения. Например, слишком уж жутко показана картина распространения СПИДа, вызванного ВИЧ-инфекцией. Это безусловно страшное заболевание, но все же целые деревни, особенно за короткий срок, болезнь выкосить не может, все же не столь быстра она, как чума. Но это мелочи.

Когда вокруг происходят интенсивные исторические события, наиболее благостна роль стороннего наблюдателя. Который, не вовлекаясь, может максимально объективно фиксировать окружающее вокруг. Но печальна роль наблюдателя, который не может не вовлекаться и испытывает эмоции. Лессинг предлагает читателю стать наблюдателем. А вот степень своей вовлеченности каждый определяет самостоятельно. Лично у меня получилось 50 на 50, и это мне позволило поставить книге высокую оценку, отметив и информационную насыщенность текста, и сложности всех эмоциональных связей между героями.

Сага о семье, в которой коммунизм идет красной линией через жизни всех персонажей романа, но не является главной темой. Сага о женщине, которая всю свою жизнь о ком-то заботилась, кого-то воспитывала, растила, обеспечивала, готовила домашнюю еду. И любила мужские яички. В смысле, потрогать их, подержать в руке. Об этом не единожды упоминается в романе. Но если серьезно, "Великие мечты" это роман-эпоха, который показывает жизнь четырех поколений Ленноксов. И все эти поколения жили в одном большом доме, который вмещал не только самих Ленноксов,но и их многочисленных друзей, приживалов, и огромное количество их всеобщих страданий.

Роман вызвал множество эмоций. Для меня это всегда признак хорошей книги. Одни герои вызывали недоумение, другие просто жутко раздражали, третья просто повергла восхищение и я рыдала, когда пришел конец.

До этой книги я очень не любила читать книги о войнах. Они меня то ли пугали, то ли какие-то неприятные мысли наводили. Но на фоне того что сейчас в моей стране война, я стала к этой теме относиться намного проще, и даже с интересом. Война всегда была пугающей и неведомой темой. Но когда видишь происходящее в твоей стране, а потом читаешь книги о подобных событиях, понимаешь что это жизнь, это инь-ян, и никуда от этого не деться, война - это не какая-то эфемерная, мистическая даже тема, о которой я никогда не знала, сейчас превратилась в обыденность. Но книга не о войне, а о жизни в войну.

Все начинается с создания семьи. Джонни Леннокс, коммунист до мозга костей, женился на товарище Фрэнсис. Их роман завязался на фоне Второй мировой войны, они оба были на службе, молодые, красивые, мотивированные и абсолютно сногсшибательные в своих военных формах. Но Джонни после заключения брака так и остался мотивированным и красивым, а располневшая Френсис застряла на съемной квартире с новорожденным сыном, к которому добавился вскоре еще один. Свободолюбивы йДжонни не стерпел этого якоря, и развелся с Фрэнсис, имея под боком новую товарища, которая просто дышала идеями коммунизма. Брошенных отцом внуков и невестку с растоптанной гордостью взяла к себе в дом жить Юлия, мать Джонни.

Этот Джонни меня ужасно раздражал. Одно то, что он привёз к Фрэнсис и сыновьям жить дочь своей теперешней жены, с которой абсолютно никто не был до этого знаком, и не подозревал о существовании оной. Все насельники дома были в полнейшем шоке от наглого и безответственного поступка Джонни, который он посмел совершить как нив чем не бывало. Бедная девочка бесконечно плакала, от нее отказались потому, что ее собственная мать не могла с ней ужиться, и в конце концов стала анорексичкой и великой женщиной. Обобщая, Джонни конечно же это первейшая мразь этого романа. Какой-то коммунист, который этими коммунистическими убеждениями просто ловко подкреплял свои какие-то личностные характеристики, пытался за счёт коммунистической этой деятельности получить привилегии, или же почет, которые он просто не мог получить обычными другими делами, своими личностными качествами. Но наглость и безумная харизма сыграли свою роль. Он участвовал в революционных движениях очень многих народов, к нему прислушивались. Ну вобщем-то ладно, хорошо, будь уже этим коммунистом, но и будь же честным человеком. Ты женился, наделал детей, всех бросил. Но вот эти вот его визиты к Фрэнсис уже после второго брака, после третьего брака, когда он к ней в дом приводил своих коммунистических друзей, это меня просто нервировало. Да, это дом его матери, а значит и его самого. Но патологически не замечать, что тебе, мягко говоря, тут не рады, сыновья почти ненавидят, бывшая жена и жалеет, и презирает, это ж просто психопатом надо быть.

Ещё абсолютно настоящей мразью в этом романе была Роуз. Вот она уже точно настоящая психопатка, которая возомнила, что ей все должны, что одна из комнат в доме Юлии - это её собственная квартира. Меня она просто возмущала, нервировала и выводила из терпения. Я не буду давать каких-то её характеристик, коротко - это просто нереально бесячая героиня. И, что самое страшное, такие есть в реальной жизни. Которые считают, что кто-то им что-то должен, и ответственность за их судьбу несёт этот кто-то, они сами даже в уже осознанном возрасте просто получатели благ.

Юлия, мать комуняки Джонни, свекровь Френсис, прожила одновременно и тяжелую и красивую жизнь. Влюбившись еще девочкой в Филиппа, не узнала его, вернувшегося с войны, однорукого и постаревшего. И он ее не узнал, из нежной принцессы Юлия превратилась в придавленную войной женщину. Но они не нашли смелости признаться себе и друг другу в том, что любить этого другого человека по прежнему уже не сможет. И поженились. Этот брак был таким, как положено, но каким то безжизненным. Жена английского дипломата, Юлия была истинной аристократкой во всех сферах своей жизни до самого конца.

Фрэнсис. Я всё время думала, почему Фрэнсис так себя ведёт. Принимает в своем доме этих непонятных подростков, которые не могут найти общий язык с родителями и годами, как это не страшно и странно звучит, жили в её доме. Думаю Фрэнсис боялась какой-то мнимой, ею самой придуманной ответственности, если в данный момент не поможет человеку, даже в ущерб себе и своей семье, то этому человеку из-за этого будет плохо. И она себе этого не простит. Фрэнсис хорошая, уютная женщина, которая все-таки под конец романа вызвала у меня восхищение. Её самоотдача другим просто очаровала.

Сыновья Френсис, Эндрю и Колин, для меня получились какими-то блеклыми, второстепенными. Они чем то помогали остальным героям, оттеняли их, что ли. Только запомнился момент, когда Колин проходил психотерапию. И весь свой негатив, все претензии изливал не на врача, а на собственную мать после сеансов. И Колин, конечно же, показал себя в окончании романа, в решении двух жутко несчастных судеб.

Сильвия. Это пример несокрушимой веры в людей и неизбывного желания им помогать, несмотря на неблагодарность, ужасные условия жизни и собственную болезнь. Вспоминая о ее жизни в Африке, в Цимлии, у меня до сих пор наворачиваются слезы на глаза. Отсутствие опыта она замещала жаждой вылечить, отсутствие лекарств заменяла пристальнейшим уходом и сочувствием. И главной героиней романа я считаю именно Сильвию. Ей посвящена вся вторая половина романа, африканская половина. Сильвия вмещает в себе образы всех врачей, которые в те годы работали в Африке, на голом энтузиазме и без должной поддержки государства. Читая о ее работе, я даже немного пересмотрела свое отношение к собственной практике врача, что то такое новое заронил в душу образ этой истерзанной женщины...

В романе, конечно, еще много всего другого, и эта рецензия только открывает то, что особо впечатлило ее авторку. Роман – Нобелевский лауреат не может быть слабым. Он описывает десятилетия жизней, которые объединены идеей, домом, временем, страданием и неудовлетворенностью этим временем.

Дорис Лессинг нобелиант. Пусть ругать выбор Нобелевского комитета любимая забава читающей публики, Нобель знак качества.  Даже недоумевая и возмущаясь, мы не сомневаемся в компетентности академиков. В случае Лессинг и сомнений быть не может -  достойна. Свою премию она, к слову, получила за два года до девяностолетия.

А "Великие мечты" написала в 82 года. Еще раз, прописью, восемьдесят два! Если вы искали образец достойной, деятельной, неподвластной времени старости, он перед вами. Прежде, чем говорить о романе, стоит сказать несколько слов об особенностях письма.  Лессинг не разбивает текст на части, главы и подглавы. На уровень читательского комфорта не влияет, это не сарамаговские кирпичи, без абзацев, отточий и диалогов, но самого понятия "содержания" словно бы не существует в ее романах.

"Великие мечты", по сути, две книги, которые вполне могли быть автономными. Английской части отдано чуть больше половины объема, это многофигурная смесь семейной саги с романом взросления, социальным памфлетом, историческим и феминистским романом. Образы тщательно выписаны, отношения между персонажами сложны и неоднозначны. Африканская - словно в противоположность, скудна во всех возможных отношениях, а несколькими словами ее можно было бы описать, как соединение  "одного в поле воина" с "бременем белых".

Из всего многообразия фигур первой части, во вторую перекочевывает на роль главной героини молодая женщина-врач Сильвия, выросшая в большом безалаберном доме Ленноксов. Еще пара персонажей появляется на эпизодических ролях. Удивительно, но роман производит цельное и целостное впечатление.

Cтоль различные по стилю, жанру и декорациям части, прочно соединены идеей вынесенных в заглавие великих мечтаний. О чем?  Об уменьшении несправедливости и горя, происходящего от угнетения одних другими, об умножении правды, добра, счастья. А не слишком пафосно и утопически? Ничуть, если смотреть на события романа сквозь призму этого понимания, поведение его героев мотивированно и лишено налета премии Дарвина.

Фрэнсис, симпатичная и талантливая, которую угораздило вляпаться в отношения с трескучим бездельником товарищем Джонни и родить ему сыновей-погодков/ После чего муженек оставил их в нищете ради своей борьбы, а еще потом - ради другой женщины, настоящего партийного товарища. Почему потянулась к харизматичному мерзавцу? Можно списать на гормональные бури и общую безмозглость юности, но скорее от того, что душа горячо откликнулось на призыв обездоленных, не распознав жестянки в рупоре, который его транслировал.

Отчего живя в доме свекрови Юлии, не разгонит неприкаянных детей, привечает в доме, где и сама не хозяйка,  кормит из своих скудных средств?  Да потому что не может иначе, потому что отказавшись, перестанет быть собой. Сильвия во второй, африканской части приносит себя в жертву тому же служению. Не потому, что работа в больнице при миссии каким-то образом способствует карьерному росту или приносит финансовые выгоды. Я вас умоляю, она на свои средства ту больницу содержит.

И что, приносит эта самоотверженная работа на износ какие-то добрые плоды? Ну как, вот не пошли же по кривой дорожке отогретые подростки, всякий обрел свое место под солнцем. Ага, и гадкая Роуз, которая сначала жила в доме Юлии, а потом обливала ее грязью в своих статьях.  И маленький негритенок Франклин, который в своей коммунистической, мать ее, Африке сделается жирным коррумпированным министром-кровопийцей. Что делать, дерьмо случается.

Или Сильвия. Много добра принесла ей работа на износ в больнице, где ни медикаментов. ни оборудования, ни даже помещения не было, когда она приехала? Ах, местные считали, что Доктор Сильвия ангел, посланный им с небес?  И не забывали напоминать: белые оттого так богаты, что все украли у них, черных. А СПИД - биологическое оружие белых для истребления африканцев.

"Великие мечты" не про то, как извлечь из жизни больше выгод, а про то, как делаешь, чего не можешь не делать. Понимая, что поощрение достанется пустому ведру, которое громче гремит по соседству. Делаешь, потому что ты сосуд с горящим внутри пламенем.

Великие мечты, большие надежды... Когда я дочитывала эту книгу, я ехала двое суток в поезде и в нашем вагоне разместилась компания школьников старших классов какой-то физической гимназии. Будучи женщиной не особо в летах, я заметила, какая все равно между нами огромная разница: они горячо обсуждают и отстаивают идеи, имеют какие-то идеалы и представления о том, как надо, живо интересуются всем, что творится вокруг и мгновенно подхватывают новые веяния. Нам же, пережившим детство в 90-х и далее по списку, уже давно все понятно: справедливости нет, чтобы жить хорошо, надо много работать, ничего с неба не падает и т.п. И это такие поколенческие штуки, которые повторяются из десятилетия в десятилетие. В одном из писем, которые разбирала Фрэнсис, одна из главных героинь, была такая фраза:

Это справедливо не только для подростков 60-х, но и для подростков нулевых. Им придётся долго пребывать в иллюзиях, а когда они разрушатся, они поймут: деньги — на работе, продукты — в магазине. Юношеские мечты самые крепкие, они стойкие и не разбиваются о скучную действительность. И в этом романе достаточно много острых и актуальных тем, которые можно обсуждать часами. Семейные отношения (нездоровые), роль женщины, политика, эпидемии, эмоциональное насилие. По «Марте Квест» было понятно, что Лессинг ещё не раз вернётся к теме молодых идеалистов и Южной Африке как месту действия, а по «Пятому ребёнку» — что общепринятая роль женщины в социуме и ее положение в семье не устраивают писательницу и она готова говорить об этой проблеме снова и снова. Других романов у неё я пока, к сожалению, не читала, но мне кажется, что они все связаны вот этими общими для Лессинг темами и проблемами.

Итак, чем ещё примечательны «Великие мечты» помимо конкретно прописанных проблем, так это, конечно же, персонажами. Лессинг щедро сдабривает биографию каждого подробностями, и благодаря этому нам предстают не картонные манекены, а действительно живые люди со всеми их слабостями и бытовыми привычками. Юлия, грандмаман большого семейства, где родственными узами связано очень небольшое количество людей, а остальные просто как-то там появились и живут (поразительно, конечно, так и хотелось прокричать «алё, дом не резиновый, кто коммуналку оплачивать будет?») — женщина с очень сильным характером, даром что из Германии (любовно называемая «внучатами» фашисткой), пережившая две войны, но каким-то образом умудрившаяся вырастить абсолютно непутёвого сына, которого хочется прибить тапком с момента его первого появления на страницах книги. Джонни Леннокс, беспросветный врун, интересен только своей первой женой и падчерицей от второго брака. Ну и сыновьями, пожалуй, тоже — это лучшее, что у него получилось. Его первая жена Фрэнсис — моя любимая женщина в романе, потому что, на мой взгляд, этот персонаж имеет больше всех гирь на сердце, а оно у неё очень большое и любвеобильное. Она мечтает быть актрисой и только театр дарит ей настоящее счастье, но Фрэнсис вынуждена работать в печатном издании и отвечать на письма читателей, которые, как я в какой-то момент заметила, будто бы дублируют ее собственные вопросы и сомнения, зачастую неудобные и остросоциальные. И, наконец, Сильвия. Появившаяся в этом большом семействе благодаря Джонни, который решил сплавить психически нездоровую дочь второй жены на воспитание своей матери и бывшей жене. Мол, одним подростком больше, одним меньше — уже никакой разницы. У Сильвии же с Юлией образовалась крепкая связь — так крепкое дерево питает своими силами молодое деревце, которое может поломать усилившийся порыв ветра. Благодаря любви и заботе Сильвия выросла хорошим человеком, стала врачом и отправилась в Африку помогать спасать цимлийские жизни. Иметь призвание в жизни и иметь возможность следовать ему — это очень большой дар и хотя бы одной из этих трёх женщин это удалось. Как это свойственно Лессинг, мужские персонажи значительно проигрывают женским, впрочем, почему — очередной достойный вопрос для обсуждения.

Наблюдать за ходом истории и ходом мыслей персонажей, за тем, как складываются их судьбы, было невероятно интересно. Как будто посмотрел качественный и красочный сериал, где сценаристом выступила обладательница Нобелевской премии, что как бы сразу намекает на уровень.

Предполагаю, будь я тем старым домом в Хэмпстеде, мне бы тоже хотелось беспрестанно ворчать на Фрэнсис (тоже — как её тёще): понаприводила в меня всякое малолетнее отребье и кормит его, растит и воспитывает, эта мировая кормилица, мать Тереза с десертом наперевес. Такой глупый ребёнок моя Фрэнсис! Как будто десерты могут спасти мир! А впрочем… Между тем, её малышня облюбовала мою гостиную и устроила там свинарник — а я задыхаюсь от подростковой вони! Они бегают вверх и вниз по моим лестницам, топоча с такой силой, что у меня могла бы разболеться голова — если бы была. Представьте, что в вас вселился десяток демонов и каждый день сотрясает ваши внутренности. Говорю вам как дом: от толпы подростков не жди хорошего.

Но всё же, когда они не пытаются скурить ковёр, не галдят на кухне и не ругаются с Фрэнсис, за ними даже приятно наблюдать. Если хорошенько присмотреться, можно увидеть все их страхи, надежды, мечты. Когда им страшно, мне хочется обнять их, дать им убежище, защитить… Мне нравится наблюдать и за большими детьми, и за маленькими. У первых мечты похожи — изменить мир к лучшему, — и это хорошие, великие мечты, у которых, впрочем, есть один крошечный минусик — они недостижимы. У маленьких мечты попроще: найти своё я, защититься от мира, выплеснуть гнев и отпустить ненависть к отцу, быть кому-то нужным, стать любимым, излечиться от душевных ран, хорошо кушать, иметь такую же красивую одежду, как у всех, найти единственного друга, написать хорошую книгу, окончить университет, жениться на любимой женщине и т.д. Но однажды маленькие дети становятся большими, и их мечты вырастают пропорционально с ними. За этим тоже интересно наблюдать, но мне каждый раз грустно, когда очередной человеческий детёныш вспархивает с моего крыльца во взрослую жизнь и набивает шишки, пытаясь долететь до мечты. А ещё есть большие, вечные дети, которые и вовсе разбивают моё деревянное сердце, потому что громко кричат о своих Великих Мечтах, но абсолютно ничего не делают ради них. Их крики эхом гуляют по комнатам, отскакивают от стен, стряхивая с них пыль, обои и штукатурку, а мне остаётся лишь болезненно морщиться всеми окнами и ставнями.

Кстати, позвольте мне, дому, сделать одно предположение: если бы мои дети вдруг стали героями романа, то именно благодаря их мечтам, словам и действиям можно было бы легко отличить протагонистов от антагонистов. Первые, мечтая изменить мир, не тратят время на слова, а берут и действуют. Вторые, мечтая изменить мир, только переливают из пустого в порожнее. И, по «случайному» стечению обстоятельств, все злодеи были бы коммунистами. Ах, не подумайте, будто я имею что-то против них, ни в коем разе. Просто их мечты были настолько великими, что как будто оправдывали и бездействие, и жадность, и жестокость. Чисто по-человечески (а за столько лет общения с людьми я хорошо усвоил значение этого слова — благо, у меня перед глазами-окнами было три прекрасных примера) эти «красноватые комуняки» были очень неприятными личностями. А-ля «дайте нам денег — и мы не станем совершать революцию в вашей стране». Шли бы уже работать, что ли… А то привыкли, понимаешь, мечтать о том, чтобы изменить мир, — и ничего не делать.

Но, как говорил отец Макгвайр из далёкой-предалёкой африканской страны Цимли, у которого нашла приют одна из моих девочек:

Впрочем, если бы мои маленькие жильцы были героями романа, то, конечно, и плохих, и хороших автор нарисовал бы глубоко и разносторонне. Легко понимать Юлию, Фрэнсис, Сильвию, Эндрю и Колина, легко им сочувствовать и прощать недостатки. Но ведь и Джонни, и Роуз, и Франклин, и Филлида, и даже товарищ Мэтью, ставший цимлийским президентом (правда, он не не дитя дома Ленноксов, но в данном контексте его стоит упомянуть) — каждый из них обладает собственной историей, ранами и желаниями, у каждого есть внутренняя обусловленность поступать так, а не иначе. Если внимательно вчитаться, их тоже можно понять.

Однако, будь я романом (ах, дом, который стал книгой — какая история!), то моими главными героинями были бы три моих прекрасных девочки, три прекрасных примера, про которых я говорил выше. Они мои образцы и лекала, по которым я меряю человеческие души. Юлия, Фрэнсис и Сильвия. Я бы хотел назвать их историю (историю трёх поколений женщин) семейной сагой, да вот беда — они не были кровными родственниками. Но это и показательно, в духе своего времени: это всё равно была настоящая семья, выбранная совершенно сознательно.

История «бабушки». Когда юная Юлия взошла по моим ступенькам и впервые заснула под моим кровом, я был удивлён: молодая жена дипломата, немка в послевоенном Лондоне — никогда такого не видел. Но жизнь этого мужественного дитя является в некотором роде предысторией для «настоящего романа», т.е. историй Фрэнсис и Джонни, Сильвии и Африки. Она как бы заложила надёжный и внушающий доверие фундамент для них. Это история про семью, войну, влюблённость и замужество, про незаживающие душевные раны, оставленные войной (даже двумя). Просто чтобы читатель смог понять, в какой атмосфере рос её сын Джонни — почему он стал таким искусным лжецом и вдохновителем на борьбу с несправедливостью, который сам при этом палец о палец не ударил. Но Юлия — всё равно удивительный человек: вы бы только видели, как она помогала невестке, как заботилась об этих детях — да, малолетнем отребье, ворье, будущих жуликах-революционерах, — но при этом простых несчастных детях. Без Юлии не было бы ни меня — дома Ленноксов, каким вы его знаете, — ни всех моих детей, больших и маленьких.

История «матери». Я бы даже сказал, матери-кормилицы, спасительницы мира, пропадающей на кухне, вдовы при живом муже. Джонни в этой роли ужасен, как ни печально мне говорить такое о собственном детище. У него хорошо получалось только трепать языком и делать детей (хорошо, потому что они выросли неплохими ребятами, а не потому что их было много). «Настоящий роман» начинается в середине 60-х, когда Фрэнсис оказывается с двумя сыновьями на руках и совершенно без средств к существованию. Юлия приглашает их пожить во мне, а мне так не хочется их отпускать, что в итоге они навсегда пускают во мне корни. Или это я прорастаю в них?.. Впрочем, не о том речь. Кроме своих сыновей это сильное и доброе дитя (которое себя таковым не считает) привечает в доме ещё множество других детей. Воплощённая любовь и доброта шестидесятых, избавленная флёра романтики, потому что зарабатывать деньги и кормить такую ораву — очень даже непросто. Но дети как мотыльки летят на животворящий свет этой женщины, как цыплята отогреваются у неё под крылом и уже вольными птицами выпархивают из меня во взрослую жизнь. Но это не единственный вклад Фрэнсис в дело по изменению мира: она ещё пишет статьи на остросоциальные темы, не позволяя людям закрывать глаза на происходящее и оставаться в сладком неведении. История Фрэнсис — всеобщей матери, бывшей жены Джонни, журналистки, актрисы, — немного странная, но за ней интересно наблюдать.

История «дочери». И, наконец, история самой младшенькой в этой семье — Сильвии, дочери Филлиды, второй жены Джонни, т.е. его падчерицы и приёмной внучки Юлии. Джонни, ради счастливой жизни с новой жёнушкой, сбагрил нам её больное психически дитя, и нам пришлось спасать её всем миром. Юлия вытащила девочку практически с того света, и долгое время они были невероятно близки. Хотя в итоге на них это подействовало по-разному: Юлия ослабела, Сильвия стала сильнее. У «бабушки» ни с кем из её семьи не было столь близких и доверительных отношений, для неё это было впервые, поэтому, когда девочка в какой-то момент «отцепилась от юбки», Юлия сломалась. Да-да, ей предстояло ещё жить и жить, но развязка уже была очевидна. Для «внучки» такая душевная близость тоже была впервые, ведь мать искалечила ей психику, а Юлия — излечила своей любовью эти психологические травмы. Закалённая таким образом, личность Сильвии стала подобна стали, девушка стала врачом и уехала в Африку (но и там я оставался ей домом, хотя далёким и призрачным), чтобы спасать в адских условиях простые цимлийские жизни, — в таких условиях только стальной характер не позволил ей отчаяться или сойти с ума. Да, в какой-то момент стало невыносимо, и из-за болезни доктор Сильвия даже почувствовала упадок духа, — но благодаря правильным словам снова воспряла и вдохновилась снова помогать людям, просто уже в другом месте. И на этом её история заканчивается.

Три женщины, такие особенные — и у каждой свой способ помогать людям. Как я уже говорил, если бы я был не домом, а романом, они были бы моими героинями. Между прочим, я никогда не замечал, чтобы вокруг них были хоть какие-то «мужские персонажи», которые бы дотягивали до их уровня. Джонни — пустозвон вульгарис, его сыновья — слабые несчастные дети. Эндрю замкнут на себе, защищается обаянием и помогает только близким людям (маме, брату, Сильвии, бабушке). Колин замкнут на своих переживаниях, защищается от окружающих писательством и собакой (иногда буквально, бедный пёсик), любит свою семью, но даже помочь не всегда в состоянии: например, так и не написал статью, о которой его просила Сильвия, — правдивую (вообще-то книгу или хотя бы) статью про ситуацию в Цимли. Остальные мужчины не привлекли моего внимания, однако упоминания достоин отец Макгвайр, хоть он никогда и не ступал на мой порог. Да и достоин лишь тем, что разделял с Сильвией все тяготы жизни в Африке.

Итак, я бы стал великим романом о лучших женщинах в трёх поколениях. Моё повествование плавно перетекало бы из любви и доброты 60-х в гуманизм без границ 80-х. Прошлое обуславливало бы будущее, а будущее логически подытоживало бы прошлое. Возможно, стоит обратить внимание на неявное противопоставление женской деятельной натуры мужским пустопорожним мечтам. Даже Колина и Эндрю я не могу пощадить, ведь именно младший из братьев сказал (а старший его наверняка поддержал бы):

Я бы тоже хотел жить в мире и покое со всеми моими детьми, большими и маленькими, но — в отличие от Юлии, — я прекрасно понимаю, что сепарация от семьи неизбежна в процессе взросления, а уж взросления я бы ни за что не хотел их лишить.

Три женщины, три поколения олицетворяют изменение самого духа времени. Но вот перемещение места действия из моих роскошных стен в стены убогой цимлийской хижины где-то на просторах Африки может сбить с толку, такое оно внезапное на первый взгляд. Во всяком случае, я был немного ошарашен, когда Сильвия, покинув меня, отправилась в такие ужасные условия. Но Сильвия не была бы Сильвией, если бы не сделала этого, я понимаю. Моя малышка хотела начать спасать мир с тех, кто нуждался в этом сильнее всего. И когда я понял это, я задумался, а как же она узнала, кто именно нуждается сильнее всего, — и понял, что Африка прорастала из меня постепенно, а я — старый, медлительный дом Ленноксов в Хэмпстеде, — этого даже не замечал. Я привечал в своих стенах легендарного коммуниста Джонни Леннокса, его многочисленных товарищей Мо и Мэтью, я взрастил за своим кухонным столом будущих африканских революционеров и будущих спонсоров нового политического режима в африканских странах, в конце концов — я дал приют и наблюдал за становлением Сильвии, врача, который повстречав африканских детей и узнав, как тяжело им живётся, хотел изменить мир. Все эти люди создали Цимли из ничего. Символичнее всего то, что я даже никогда не слышал о такой стране.

Интересно, что кульминация всех событий, которые я мог наблюдать в своих стенах, случается вне моих глаз, а именно в столице Цимли, на вечеринке после конференции, где встретились почти все мои маленькие детки (большие детки или умерли, или остались в Лондоне). Уверен, всё было почти так же, как было за моим кухонных столом, за исключением того, что его накрывала для них не Фрэнсис, а чернокожая прислуга. Да и блюда явно были другими. И детки сильно постарели. Но в остальном всё было по-прежнему: Сильвия страдая ковырялась в тарелке, Эндрю обволакивал окружающих своим обаянием, а Роуз как обычно все ненавидели. Они проделали такой долгий путь, чтобы в итоге вернуться к тому, что уже когда-то было. Бедные мои детки…

У трёх моих героинь три разных финала. Финалом истории Юлии можно считать то, как она постарела. Для Фрэнсис финалом стало то, что она взбунтовалась против роли кормилицы и нашла свою любовь и счастье (оставшись при этом кормилицей). Финалом истории Сильвии я бы назвал не то, что с ней случилось под моей крышей, а то, что она как бы стала святой (я не особо пристально следил за её личной жизнью, но никто вроде не говорил, будто она у неё вообще была, значит, Сильвию можно назвать непорочной). Прекрасное, тонкое, просвечивающее создание, которое спасло так много человеческих жизней и столько выстрадало — она действительно святая. И этому новоявленному образу совсем не противоречит тот факт, что Сильвия, которая долгие годы была верующей, в конце жизни всё-таки поняла про себя, что заблуждалась. Религия не при чём, людям просто нужно что-то святое в жизни. Поэтому я бы хотел, чтобы они увидели святость моего дитя.

Моим личным финалом — точнее, последним этапом в истории дома Ленноксов на данный момент, — можно назвать рождение Селии (дочери Колина). Это маленькое, маленькое дитя, прекрасное и завораживающее всех вокруг, я вижу четвёртой женщиной-героиней моей истории. Она — воплощение усилий трёх предыдущих героинь, счастливое и намного более реальное, чем бесплотные мечты мужчин. Я не могу оторвать от неё взора и уже представляю, в каких невероятных историях она примет участие, взрослея. Я принял её и ни за что не отпущу, пока не увижу, что она готова исполнить свои мечты. А до тех пор буду её любить, хранить, обнимать и защищать, как делал это со всеми моими детьми.

Слово «старатель» вызывает в сознании человека сразу две отчётливых смысловых ассоциации.

Дальше...

Старатель — это значит, что мы имеем дело с человеком старательным, тщательным, методичным и скрупулёзным, внимательным к деталям и точным в их воспроизведении, с прилагающим серьёзные усилия для выполнения задачи и достижения цели. И ещё со школьных времён мы помним наставления учительницы начальных классов, которая, положив свою натруженную и испачканную мелом руку на твою вихрастую стриженную голову, говорила: «Старайся лучше и всё у тебя получится, и буквы будут одинаковой высоты и с одинаковым наклоном», и ты старательно сопел в две дырочки и терпеливо выводил все эти палочки и крючочки, овалы и полуовалы, петли и дуги русского письменного алфавита — эх, как же мне стали нравиться уроки и задания по чистописанию, когда всё и впрямь стало получаться!
И старатель — золотоискатель, человек, занимающийся поиском и добычей золота (и полезных ископаемых) кустарным способом. Чаще всего в одиночку, но иногда и кучно, артельно.

Применительно к творчеству южноафриканской писательницы Дорис Лессинг употребительны и применительны оба смысловых значения этого слова. Потому что Лессинг подобно старательному работнику терпеливо и настойчиво копает выбранную для своего произведения тему, широко захватывает и глубоко роет, проникает вглубь и в сущность того или иного материала; выражаясь иносказательно — по-старательски тщательно промывает груды литературной руды, чтобы затем дотошный и требовательный читатель имел дело уже не только с редкими золотинками или блескучей пылью, но и с полновесным золотым песком да с чешуйками, а то и с самородками. И в этом смысле уже сама Дорис Лессинг сродни самородку современной литературы.

Этот роман можно читать как своеобразную «семейную» сагу. Ведь перед нами проходит жизнь нескольких поколений семейства Ленноксов (в этом месте рука автоматически включила сборник «Вечер ностальгии» в исполнении Энни Леннокс и мозги тут же затуманились эмоциями и чувствами, руки расслабленно упали на столешницу, и только по прошествии получаса волевым усилием чарующий голос певицы был остановлен, а голова вернулась к тексту отзыва на книгу — вот она, волшебная сила искусства!). Но если старшее поколение (прежде всего это мать, свекровь и бабушка Юлия) нам показывают всё-таки ретроспективно, т. е. с оглядкой назад, то жизнь первой основной героини романа Френсис мы прослеживаем едва ли не нон-стоп в течение трёх десятилетий. И примерно к середине книги события романа плавно перемещаются уже к другой главной героине книги — Сильвии, и вместе с ней совсем в другое место. Настолько совсем другое, что из Лондона мы переезжаем в самую что ни на есть африканскую Африку, где проводим добрый десяток лет.

Если вы обратили внимание, то слово «семейная» было мною взято в кавычки. Просто потому, что многие члены семьи Леннокс и другие важные персонажи романа, проживавшие вместе с этой семьёй, не имели ни кровных, ни брачных связей, а просто «вписывались» в этот дом и в эту семью, прорастали там, находясь практически постоянно денно и нощно, и превращались уже в фактических членов этого своеобразного и всё-таки странного семейства. Так дом Ленноксов по сути превратился в своеобразную коммуну. Этакий «дом странных детей», хотя там и взрослые не менее странны с точки зрения английского буржуазно-мещанского обывателя, да и с нашей точки зрения тоже. Сами посудите: «революционирующий и революционерствующий» Джонни фактически является митинговым болтуном и произносителем громких и напыщенных фраз. При этом своей семье внимания не уделяет от слова вообще, хотя периодически заявляется в матери и супруге (затем ставшей бывшей супругой) за помощью и поддержкой. Играющий в вождя и в вождизм Джонни на самом деле элементарный пиявочник, охотно существующий за счёт других людей. Френсис, с её манией спасения всех и вся, наполнила дом Юлии подростками самых своеобразных порой совершенно радикальных взглядов и такого же неформального поведения (вплоть до полного разрыва со своими семьями). Согласитесь, что немного найдётся людей, готовых принять, впустить чужих в дом с правом временного, а кое-кого и постоянного проживания, причём это будут подростки 60-х, хиппующие и свингующие, максимально раскрепощённые и не желающие иметь никаких обязанностей, зато охотно и громогласно заявляющие о своих правах. И родители некоторых из этих подростков — вообще тема отдельная.

И вот так день за днём и неделя за неделей мы участвуем в повседневной жизни этой своеобразной коммуны в течение месяцев и затем уже лет. При этом параллельно-последовательно нам показывают жизнь других причастных в той или иной степени персонажей. В результате мы имеем своеобразный срез городской действительности, срез не одномоментный, но длящийся на протяжении 60-х — 70-х.

А затем совершенно никак не обозначенная при наборе книги начинается вторая её часть — африканская. (И тут вспомнился замечательный музыкальный кинофильм «Бал», который показывает нам картину танцев, а на самом месте жизни, в некоем танцевальном заведении нон-стоп в течение четырёх десятилетий, плавно сменяющих друг друга и столь незаметно перетекающих одно в другое, что только дивишься искусству режиссёра — точно так же плавно меняются эпизоды и времена в нашем романе). И главная героиня этой второй части романа, Сильвия, по сути повторяет судьбу и жизненные подходы Френсис. Т.е. ввязывается в оказание медицинской помощи самым нищим и обездоленным жителям некоей африканской страны, при этом в силу того, что правящие власти обеспечением этого своеобразного медпункта не занимаются, (а только разглагольствуют о такого рода помощи вообще стране и т.д. и т.п.), то Сильвия тратит на медикаменты и хоть какое-то медоборудование свои собственные средства. Т.е. так же как и Френсис Сильвия бессребренна и альтруистична, сердобольна, жертвенна и буквально заражена идеей беззаветного служения людям — этакая мать Тереза. И в конечном счёте, Дорис Лессинг приводит эту героиню к вполне закономерному и предполагаемому финалу, т.е. по сути обмену её жизни на жизнь двух негритянских мальчишек-сирот.

Однако не следует ожидать, что и другие обитатели дома заразятся идеями и примером Френсис, вовсе нет. Каждый из этих «усыновлённых-удочерённых» ею подростков затем живёт своей собственной жизнью, и тут мы встречаем самые разные варианты, от искренней благодарности приёмной «матери» до полной враждебности к ней и ко всем остальным «братьям и сёстрам» и до максимального эгоцентризма, со всем спектром промежуточных состояний и взаимоотношений.

И тем не менее, дело Френсис продолжается и в финале романа, ибо опять есть те, кто нуждается в помощи и в опеке, кого нужно просто спасать от смерти и постараться по возможности вывести в люди. Уж в какие получится…

Этот роман является оригинальным примером книги антисоветской, но с коммунистическими идеалами. И конечно же мы имеем дело со взглядами и убеждениями самой Дорис Лессинг, которая не только придерживалась левых взглядов, но и довольно долгое время занимала активную политическую и социальную позицию. Хотя конечно же её взгляды постепенно трансформировались, корректировались и менялись. И именно эти трансформации и объясняют название романа, ибо рухнули все «великие» социалистические и коммунистические мечты героев и героинь книги, и ни во что не вылились мечты самой Дорис Лессинг.

PS Было бы крайне интересно подвергнуть главных героев романа методике портретных выборов Сонди в модификации Собчик и сравнить свои предположения с полученным результатом. Но увы, это невозможно. Хотя заманчиво…

Вот дом, он не низок, не высок, его построил анонимный лондонский пролетарий. А вот Джонни Леннокс, выросший в доме, который построил анонимный лондонский пролетарий, принадлежащем его матери Юлии, аристократичной и устаревшей немке, отдавшей сына в хорошую классическую английскую школу, но тот всё равно подхватил стыдный вирус коммунизма.

А это первая жена Джонни Леннокса Фрэнсис, которая когда-то вместе с Джонни принимала лёгкий коммунизм, а когда Джонни перешел на тяжелый коммунизм, излечилась от них обоих, коммунизма и Джонни, а теперь живет в доме свекрови Юлии, аристократичной и устаревшей немки, у которой нет ничего общего ни с немецким нацизмом или английским, русским, африканским или любым другим галактическим коммунизмом.

А это сыновья Джонни Леннокса Эндрю и Колин, дети Фрэнсис, которые так или иначе трутся о коммунизм, то восхищаются, то презирают, то стыдятся, то зарабатывают на нем, что же поделать, если твой отец - столп лондонского коммунизма (хоть и не пролетарий), и время от времени улетают из гнезда, чтобы вернуться - в дом их матери Фрэнсис, который принадлежит не бродячему активисту Джонни, предпочитающему говорить, а не работать, а их бабушке Юлии, аристократичной и устаревшей, не столько из-за возраста, сколько из-за манер, столь далеких от хамства коммунизма.

Тук-тук, кто стучится в теремок? Это Тилли, болезненная дочь второй жены Джонни Леннокса, которую Джонни привел (Тилли или вторую жену? - да обеих в конце-то концов, но сначала Тилли), чтобы за ней присмотрела отзывчивая Фрэнсис, отнюдь не серая мышка и тем более не лягушка, а актриса, журналистка, домохозяйка, кризисный психолог и мало ли кто еще, в не низком, не высоком доме-теремке Юлии, которая, аристократичная и устаревшая, нашла дорогу к сердцу Тилли и, преодолев ее анорексию, вернула ей имя Сильвия вместе с желанием жить, хотя самоуничтожение найдет своего адепта в сумрачной Англии, в слепящей Африке, в доме, который построил анонимный лондонский пролетарий, знать не знавший даже слова такого - "коммунизм".

А вот и Филлида, вторая жена Джонни Леннокса, и хотя не хочется называть ее матерью Сильвии (которая раньше по-детски звала себя Тилли), но называем же мы отцом - Джонни, коммуниста-кукуха, который снова и снова подбрасывает своей первой жене, безотказной сердобольной Фрэнсис, детей, друзей, жен, проблемы, коммунизм, вот, наконец, подбросил и душевнобольную Филлиду, всё в тот же резиновый дом-теремок (мышку-норушку на цокольный этаж, лягушку-квакушку в гостиную, а зайчика-побегайчика с волчком серым бочком вповалку на пол, только бы лисичку-сестричку делить не начали), где его аристократичная и устаревшая хозяйка Юлия тщетно надеется на покой... а надо было розгами выбивать из сына увлечение этим противным коммунизмом.

Тук-тук, теремок, ты еще вывозишь? Ведь это Роуз, Софи, Джил, Джеффри, Дэниэл, снова Тилли, конечно же, Колин и Эндрю... дюжина подростков, бойфрендов, гелфрендов, которые то гостят, то ночуют, то обедают за большим столом, где всё готовит безотказная сердобольная Фрэнсис, которая очень хочет играть в театре и у которой это хорошо выходит, но которая вынуждена отказаться от своей большой мечты и браться за дополнительные журналистские подработки - самые животрепещущие, самые стреляющие темы (как, ну как у нее всё получается?! гений тайм-менеджмента, блеск ее погружает во тьму среднюю самооценку половины Лондона, а протуберанцы ее опаляют пол-Африки), чтобы заработать на еду для всей этой своры голодных полудетей, которые то учатся, то не учатся, то больны, то беременны, то робки, то грубы, то восхищены, то неблагодарны, мышки-побирушки, лягушки-скандалюшки, зайчики-объедайчики, лисички-истерички, хиппи-дрипи, злюшки, ворующие одежду в дорогих магазинах, что прогрессивно называется "освобождением вещей", то есть сущим, истинным коммунизмом.

А это (тук-тук - бьется теремок чердаком о Всемирное древо жизни - больше не могу), это - Франклин, бедный африканский мальчик, получивший шанс познакомиться с центральной канализацией и воспользовавшийся своим шансом на полную, который пока что робко бродит по огромному чужому дому, полному прогрессивной молодежи и регрессивных духов-идей, где колдует на кухне Фрэнсис, всеобщая великая мать (и с этим определением не поспоришь, такие бывают только в английских теремках и африканской мифологии), но бедный маленький Франклин принесет домой в Африку, однако, не сердечность Фрэнсис, не образование, не основы западной экономики или лайфхаки цивилизации, а самые успешные и позорные технологии белых, технологии Джонни Леннокса, отца-кукуха, отца-стрекозла, - олигархию, демагогию, двуличность, хищничество, всё худшее, что вы можете представить, думая о псевдокоммунизме.

А это сама Африка (уф, выдохнул теремок, меня забыли), родина Франклина, раздираемая коммунизмом, олигархизмом, СПИДом и засухой, жадно высасывающая все немалые средства, вливаемые в нее, оставляя их в показушных столицах, донося до уст своих истинных бедных детей только жалкие капли, выживающая благодаря одержимым, самоотверженным, самоистязаемым миссионерам вроде Сильвии, которая когда-то по-детски называла себя Тилли, а теперь в полной мере наслаждается саморазрушением, болезненно жертвуя собой ненастному Бармалею-Африке, торчащей экзотическим, но несимметричным наростом, как гриб-чага, в сюжете этой преимущественно английской книги об истинно английском доме-архетипе, видимо, только чтобы показать до донышка всё лицемерие (от лондонского митинга, возможного исключительно в демократическом равно буржуазном обществе, через встречу с узником ГУЛАГа, которому никто из западных коммунистов не поверил, до псевдоподдержки "бедной развивающейся страны") так называемого интернационала и мирового коммунизма.

А это Дорис Лессинг, слово за словом сколотившая этот уютный английский теремок с несимметричной африканской надстройкой, пришпандорившая множество деталей, запятых, бытовых мелочей и исторических фактов; затем породившая, как Зевс Артемиду, из своего ума всё множество его норушек, квакушек и побегайчиков, таких противоречивых, живых и настоящих (если не считать самых карикатурных злодюшек-скандалюшек), заселившая все комнаты, норы и щели, сплетшая все судьбы, нити, историйки, прочно установившая его - большой настоящий каменный дом - антитезой мифическому, обманному, откровенно ненавидимому авторкой, потому что разобранному на кирпичики, обглоданному до косточек, растерзанному на ссаные тряпки, коммунизму.

Смотрите же! Вот он. Вот он - этот почти библейский, но очень английский дом-теремок, не низок, не высок, но всеохватывающ, всесострадателен, всепрощающ и всепринимающ, в котором хозяйничает и правит всемирная мать Фрэнсис, госпожа пудинга, дом, в котором приготовлено множество комнат для всяких-всяческих блудных детей, в котором бесконечное принятие, спасение, прощение, забота и нега всяких юных тварей, - дом по образу Царствия Божия, а может даже истинной коммуны как она была кем-то в великих мечтах задумана, - на посрамление реального преступного пустословия коммунизма.

Тук-тук...
______________________________
Па-беларуску...

Тут...

Вось лонданскі дом, які будаваў невядома хто, а вось Джоні Ленакс, які вырас у лонданскім доме, будаваным невядома кім, які належыць ягонай маці Юліі, шляхетнай і састарэлай немцы, якая аддала сына ў добрую класічную ангельскую школу, а той усё адно падчапіў ганебны вірус камунізму.

А гэта першая жонка Джоні Ленакса Фрэнсіс, якая некалі захаплялася камунізмам разам з Джоні, а потым вылечылася ад яго (ад іх абодвух) і цяпер жыве ў доме свекрыві Юліі, шляхетнай і састарэлай немкі, якая не мае ніякага дачынення ні да нямецкага нацызму, ні да ангельскага, рускага, афрыканскага ці любога іншага камунізму.

А гэта сыны Джоні Ленакса Эндру і Колін, дзеці Фрэнсіс, якія будуць сяк-так датыкацца з камунізмам, то захапляючыся ім, то гідзячыся яго, то зарабляць на ім, што паробіш, калі твой бацька стоўп ангельскага камунізму, ды час ад часу адлятаць з гнязда, каб зноў туды вярнуцца, у дом, дзе гаспадарыць іхняя маці Фрэнсіс, які належыць не бадзяжнаму актывісту Джоні, здольнаму больш балбатаць, чым працаваць, а іхняй бабулі Юліі, шляхетнай і састарэлай, не столькі ўзростам, колькі манерамі, такімі далёкімі ад хамаватага камунізму.

А гэта Цілі, нездаровая дачка другой жонкі Джоні Ленакса, якую Джоні прывёў (Цілі ці другую жонку? - вы пачалі блытацца... нешта рана... ці то яшчэ будзе... - ды ўрэшце абедзвюх, але спачатку Цілі), каб за ёй прыгледзела чулая Фрэнсіс, акторка, журналістка, хатняя гаспадыня, крызісны псіхолаг ды хто яшчэ не, у немалым-невялікім (тук-тук, хто тут жыве?) доме-церамку Юліі, якая, шляхетная і састарэлая, знайшла шлях да сэрца дзяўчынкі і, падолеўшы анарэксію, вярнула ёй імя Сільвія ды прагу жыць, хоць самаразбурэнне праз гады знойдзе свайго адэпта ў пахмурай Англіі, у засушлівай Афрыцы, у доме, будаваным невядома кім, які ведма не ведаў ні пра які камунізм.

А гэта Філіда, другая жонка Джоні Ленакса, і хоць і не хочацца называць яе маці Сільвіі (якая па-дзіцячы называла сябе Цілі), аднак жа мы называем бацькам самога Джоні, камуніста-кукуха, які зноў і зноў падкідвае першай сваёй жонцы, безадмоўнай усеспагаднай Фрэнсіс, дзяцей, сяброў, праблемы, камунізм і ўрэшце падкінуў Філіду, нездаровую псіхічна, у той самы вялікі, шматпакаёвы дом-церамок (мышку-нарушку на цокальны паверх, жабку-скакушку ў гасцёўню, а зайчыка-пабягайчыка з ваўчком-шарачком упокат на падлогу), дзе гаспадыня яго Юлія дарма спадзяецца на спакой... а трэба было раней розгамі выбіваць з сына захапленне гэтым паскудным камунізмам.

А гэта Роуз, Сафі, Джыл, Джэфры, Дэніэл, зноў Цілі, да ўсяго Колін ды Эндру... тузін падлеткаў, гелфрэндаў, бойфрэндаў, якія то гасцююць, то спяць упокат, то абедаюць за вялікім сталом, дзе на ўсіх гатуе безадмоўная ўсеспагадная Фрэнсіс, якая насамрэч хоча граць у тэатры і ў якой гэта нядрэнна атрымліваецца, але якая змушана адмовіцца ад сваёй мары і браць на сябе ўсё больш журналіцскіх падпрацоўвак на самыя вострыя тэмы (калі, ну калі яна ўсё паспявае?! злы геній тайм-мэнэджмэнту), каб зарабіць на прадукты для ўсёй гэтай зграі галодных паўдзяцей, якія то вучацца, то не вучацца, то цяжарныя, то хворыя, то трымтлівыя, то няўдзячныя, мышкі-пабірушкі, жабкі-скандалюшкі, зайчыкі-аб'ядайчыкі, дзеткі-кветкі, хіпі-дрыпі, ліхія пакрадзюжкі вопраткі ў дарагіх крамах, што называецца "вызваленнем рэчаў", то-бок існым, праўдзівым камунізмам.

А гэта ("тук-тук, - б'ецца церамок паддашкам аб дуб: - болей не магу") Франклін, бедны афрыканскі хлопчык, які атрымаў шанец пазнаёміцца з цэнтральнай каналізацыяй і скарыстаецца ім напоўніцу, які сарамліва бадзяецца па вялікім чужым чароўным доме, уважаючы Фрэнсіс за агульную вялікую маці (і з гэтым не паспрачаешся, такія бываюць толькі ў ангельскіх церамках і афрыканскай міфалогіі), які прынясе на радзіму, аднак, не спагадлівасць Фрэнсіс, не адукацыю, не заходнюю эканоміку ці спробы камфорту, а найбольш паспяховую і ганебную тэхналогію белых, тэхналогію Джоні Ленакса, бацькі-кукуха, бацькі-страказла, - алігархічны, пустаслоўны, двудушны, рабаўніцкі псеўдакамунізм.

А гэта сама Афрыка ("уф", - выдыхнуў церамок), радзіма Франкліна, якая раздзіраецца камунізмам, алігархізмам, снідам і засухай, якая прагна выжлуктвае ўсе нямалыя сродкі, што ў яе ўліваюцца, пакідаючы іх у паказушных сталіцах, даносячы да вуснаў сваіх аўтэнтычных дзяцей адно жаласныя кроплі, якая выжывае дзякуючы апантаным самаахвярнікам-місіянерам кшталту Сільвіі (якая некалі па-дзіцячы называла сябе Цілі, а цяпер напоўніцу карыстаецца прагай самаразбурэння, аддаючы сябе іншым)... і якая тырчыць экзатычным, аднак несіметрычным наростам, як грыб чага, у сюжэце гэтай пераважна ангельскай кнігі пра церамок, відаць, адно каб паказаць усю шмабаковасць і крывадушнасць так званага інтэрнацыяналу ды сусветнага камунізму.

А гэта Дорыс Лесінг, якая скалаціла слоўца за слоўцам гэты ідэальны ўтульны церамок з безліччу дэталяў, побытавых дробязяў ды гістарычных факцікаў, нарадзіла, як Зеўс Артэміду, з свайго розуму ўсё мноства ягоных нарушак, паскакушак і пабягайчыкаў, супярэчлівых, жывых і сапраўдных, калі не лічыць карыкатурных зладзюшак-скандалюшак-камунюшак, засяліўшы ўсе пакоі, спляла ўсе лёсы, ніці гісторыек, цвёрда паставіўшы яго, рэальны, мураваны, вялікі дом антытэзай міфічнаму, падманнаму, непрыхавана ненавіснаму аўтаркай, бо рассмакаванаму, раскрытыкаванаму ў кнізе з усіх магчымых бакоў і адценняў, камунізму.

Глядзіце! Вось ён, вось ён - гэты амаль біблійны дом-церамок, усёахопны, усеспагадны, усёдаравальны і ўсіхпрымальны, дзе гаспадарыць сусветная маці Фрэнсіс, дом, у якім шмат пакояў падрыхтавана ўсім-усялякім блудным дзецям, у якім бясконцае прыманне, ратаванне, дараванне, апекаванне і пешчанне ўсялякіх юных істотаў, на вобраз Валадарства Божага, а мо і праўдзівай камуны, каб пасароміць злачыннае пустаслоўе камунізму.

Тук-тук...

Этот месяц для меня смело можно называть месяцем семейных саг. Сначала была норвежская "Сто лет", потом "Великие мечты", а впереди еще "Сага о Лёваншильдах". При таком подходе сложно не сравнивать эти книги в рамках жанрах: у них есть нечто общее, основополагающее - описание жизни нескольких поколений и тех изменений, которые происходят с обществом.

Лессинг рассказывает о весьма своеобразной английской семье Ленокс. Если в ранних семейных сагах описание гибели (я еще не встречала рассказ о восхождении семейств, падение писатели любят куда больше пути к вершине) занимает несколько поколений и томов, то в двадцатом веке темп жизни так ускорился, что подъем-падение-подъем легко умещается в пятьдесят лет. Все начинается в бурных двадцатых прошлого века - немка Юлия выходит замуж за англичанина из очень хорошей семьи. Все прилично и правильно до дрожи: дипломатический пост, сотня пар перчаток, шляпки и безупречно отглаженные платья. А потом все летит в тартарары. Сын, ничего из себя не представляющий, превращает жизнь семьи в ад - женится на девушке с завода, вступает в коммунистическую партию и тянет из домашних все жилы. Его дети и две бывшие жены, вынужденные жить в одном доме с тещей, пытаются разобраться с своими проблемами, найти деньги на хозяйство, а за окном мир сходит с ума: подростки занимаются сексом до брака, убивают Кеннеди, ядерные шахты ощетиниваются ракетами и не понятно, что же делать дальше.

Каждый член семейства, принадлежащий к разным поколениям решит свой вопрос по своему: кто-то просто спрячется, кто-то выйдет на борьбу с несправедливостью крайне радикально, вплоть до благотворительной врачебной миссии в трущобах Африки, кто-то просто плюнет на все и будет жить, как живется. Мне очень понравилось разнообразие характеров в этой саге: интересно следить, как одни разные люди по разному оценивают и происходящее вокруг и внутри их маленького семейства. Кто-то ломается, а кто-то, наоборот, идет вперед не смотря ни на что. Кто-то вызывает уважение, а кого-то хочется взять и придушить собственными руками за глупость, эгоизм или жестокость. Но у этого есть и обратная сторона: почти не ощущается преемственность поколений и родственная связь между этими людьми. Лессинг могла бы с легкостью написать просто роман про пансион, где долгое время живут люди разных возрастов. Одна из моих любимых черт семейных саг - это различие-сходство характеров детей и родителей, мне нравится наблюдать, как одни и те же черты передаются из поколение в поколение, прослеживаются и связывают воедино, ткут полотно жизни и рассказывают историю семьи, здесь я это ощущала едва ли мимолетно. Слишком разные и непохожи характеры, которые могли бы принадлежать и совсем незнакомым людям. Есть ощущение семьи, но нет - рода, преемственности и связи.

Язык романа легкий и без особых выкрутасов. Сама по себе книга легко читается и не содержит сложных мыслей или философских рассуждения на пару страниц, хотя писательница и поднимает серьезные темы: наркотики, СПИД, роль женщин и отмена апартеида в Африке. Они идут скорее фоном, как жизненные реалии того времени. "Великие мечты" позволяют окинуть одним взглядом безумный двадцатый век, вместивший и сексуальную революцию, и две мировые войны, и разрушение семейных связей, и рождение новых идеологий. Только люди не меняются и остаются теми же. Название книги далеко не случайно, не смотря на безумие и заблуждения, царящие вокруг, они мечтают, надеются, строят планы, любят, женятся, заводят детей и смутно хотят чего-то большего: всеобщего равенства, справедливости или даже перестроить этот мир. Двадцатый век был веком большой крови и великих грез, безумных, опасных, жутких и сладких.

Уже и не припомнить того счастливого времени, когда Нобелевскую премию по литературе или за заслуги по делам мира на земле давали не преследуя определенных политических целей. Наверное такие времена были, но я их совершенно не застал. Вот Дорис Лессинг, писала себе, писала феминистические и англо-саксонские нацистские книги. Нобеля ей за это не давали до поры, но вот дали. И это точно еще один политический акт. Уж сегодня точно в этом сомнений нет.
Главный злодей, кроме Сталина, в этой книге, конечно же коммунисты. Один из них, товарищ Джонни, конечно, как человек не оставляет о себе приятного впечатления. Но политику не обязательно всем нравиться. Даже если кому-то удается понравиться всем, обязательно найдется тот, кому он не понравится именно из-за того, что понравился всем. Но здесь делается акцент именно на том, что он плох не из-за своего характера, да и плох ли еще надо разбираться, а из-за того что коммунист. Коммунист, по мнению одной из главных героинь романа, некой госпожи Фрэнсис, это злое чудовище. Но, представляете, как-то она за такое вот злое чудовище вышла замуж и родила ему больше двух детей. И все-таки и дети эти, не смотря на родство, не любят отца. Тоже из-за его коммунистических взглядов. С другой стороны, надо отметить, что и автор, сама Дорис Лессинг, возможно в период героической борьбы с болезнями и нищетой в Африке, придерживалась коммунистических взглядов. Только потом она приехала домой, почитала местную прессу и решила, что коммунизм это зло. Ведь столько статей разоблачающих в этой самой прессе. Что-то напоминает, не правда ли?)
Интересно также как эти жаркие борцы с коммунистическим, считай что русским злом, принимают или не принимают какие-то прогрессивные идеи. Например, это стало ясно из "От автора", современное время на период написания этой книги ей не нравилось. Именно поэтому она обратилась к временам, когда не стояло еще таких повесток перед прогрессирующей демократией, как сегодня. Ну а в процессе прогрессирования этой самой демократии, даже такие её фанатики, как Дорис Лессинг, отмечают, что как-то все страньше и страньше дела проистекают. Но жернова всепоглощающей демократии без проблем их перемалывают и в строй встают новые Дорисы.
Итак, Джонни, такой негодяй, что даже его матушка, простая фашистская немка, кажется человечнее. Поэтому, в лице этой самой немки по имени Юлия Френсис и все ее семейство, а точнее, наверное, будет сказать, тусовка, потому что тут еще и масса родственников и друзей детей торчит, в доме, где на пару хозяйничают Френсис и Юлия, в ее лице они видят того, когда надо не просто понять и простить, но пожалеть. При этом, не смотря на более близкое родство, Джонни не возбраняется смешивать с говном. Строго говоря, это ведь он хозяин дома, но у него отобрали даже дочку от следующей жены, вместе с этой тоже уже бывшей следующей женой. При этом, как говорится, у повествования торчат уши. Мы узнаём за что, оказывается, "нормальным" людям может ненадолго понравиться коммунизм. За свободный секс конечно! Ну и за возможность экспроприировать. Эту опцию сегодня, кстати, они также активно используют. Вот эта благонравная Фрэнсис и погорела. Натрахалась и обнаружила, что супруг недопустимо для нее коммунистических взглядов.
Хочется отметить при этом, что книга написана, или переведена на русский, очень качественно. Это очень качественный продукт пропаганды. Многим по прочтении и в процессе чтения хочется поддакивать и согласно кивать головами. Только формулу надо помнить всегда, которой демократическое общество следует неотступно. Она звучит примерно так, коммунист=русский=зло. При этом не допускается никаких возражений. Но и у слова "русский" тоже здесь понятие очень широкое, так что, этнические нерусские не расслабляйтесь тоже) Вот Джонни, он тоже русский по той же формуле.
Даже не хочется вступать в спор. Уж столько на нас всякой ереси и темновековья вылилось за последние несколько лет. Убеждать их в чем-то смысла нет. Только на одном моменте, очень показательном, хотелось бы остановиться. Пришел один бывший коммунист и рассказал как его бедненького схватили в Болгарии (уже точно не помню, бред в голове долго не держится) плохие советские и, матерясь на румынском, били по разным чувствительным местам. Вот, делается вывод, какие русские сволочи. Схватили в Болгарии, говорили на румынском, ну так это точно они, русские. Логика где-то отсутствовала, но это не важно. Главное что этому хрену с горы сразу все должны поверить на слово. Почему? А потому что это слово очень выгодно идейному врагу. Точнее, тому, кто записал нас в идейные враги. Но сегодня я охотно верю, что да, без дураков идейные враги. У меня вот только вопрос к господам и дамам распространителям этой ереси, может это пропаганда, может все-таки вы нарушаете закон? Ну что вы стесняетесь? Итак уже всем все понятно. И не надо тут со мной вступать в спор на тему какой Сталин кровавый узурпатор, или Ленин, или коммунисты все разом. Ну или Путин. Как говорил Высоцкий, у меня есть вопросы к своему правительству, но обсуждать их я буду не с вами. Не о том ведь речь. Вы не государство предаете, а народ свой. Вот в чем беда-то.
Мне кажется, что отношение Дорис Лессинг к коммунизму, когда он эволюционировал в социализм и те самые приятные бонусы в виде свободного секса отпали, очевидно испортились именно из-за этого. А может быть от того, что тема была востребована. Она и сейчас востребована. Дорис Лессинги, сенаторы Маккеи, Джо Байдены уходят, но на их места встают все новые и новые борцы за демократию до полной ее победы над человечеством. Примерно в те же времена, в которых происходят события романа, некоторые литераторы насмехались над британскими колонистскими замашками. А вот сегодня эти самые колонисты 2.0 дожёвывают Европу и скалятся в нашу сторону, возможно уже тоже пожёвывая. При этом, конечно, уже не только посмеиваются, но и сильно осуждают наш колониализм. Где они его только увидели? Ах да, конечно же в свежей прессе)
Судьбоносный момент в развитии сюжета произошел когда зашуганную приемную дочь Джонни Сильвию удается раскрепостить Юлии, которая вложила в ее голову мысль стать врачом и лечить людей. И это же сделало Сильвию второй главной героиней. Юлия окончательно переродилась в хорошую демократку так вот спасши Сильвию от пожизненного уныния. Ну допустим. Тут почти верю. Чуть было обойдя стороной стойко модную очень много лет тему обсерания католиков, здесь Дорис к ней все-таки приобщилась. Дело в том, что в Африке Сильвия столкнулась с чуждыми ей католическими монашками, естественно не понравились они из-за приверженности к традиционным ценностям и жизненным устоям. И еще не понравились уже местные чернокожие чиновники, которые, естественно, коммунисты, то есть вообще без шансов быть хорошим.
В конце эти яркие положительные русофобы все дружно радуются распаду СССР.
Что ж, теперь буду знать, что этого автора абсолютно точно не надо читать. Странное выражение, придуманное Ларисой Рубальской, «виньетка ложной сути», как никогда сюда подходит. Красивая виньетка, но суть ложная, можно отравиться.

С первых страниц эта книга показалась мне очень надуманной, нелепой и наивной. Какие-то дети, мечтающие об изменениях, какие-то молодые политические активисты с глупыми лозунгами, спорящие о переделе мира на кухне, какие-то планы, какая-то жадная великая мечта о перестройке всей реальности – все это показалось мне крайне наивным. И совсем не понравилось. Да, да, мне совсем не понравилась эта книга сначала.

А потом моя одиннадцатилетняя дочь, раскачиваясь на качельках, вдруг сказала мне воодушевленным голосом:

- Ах, как бы мне хотелось изменить этот мир!

И я замерла оттого что: вот оно. Вот снова – это нелепое, наивное, юное поколение; эти снежинки, тающие на горячем ветру, который уже выдубил нашу старую кожу, эти новые, чистые дети, мечтающие изменить мир во имя неизвестно чего: то ли собственной славы, то ли несбыточных надежд о справедливости.

Все как в «Великих мечтах».

Вообще о хороших книгах сложно писать. Вот когда книга плохая – все понятно, тут поругал сюжет, там посмеялся над плоскими персонажами, здесь поныл над слогом – вот тебе и рецензия. Когда книга хорошая, совершенно неясно, как это передать. Что в ней хорошего?

Сюжет? Да его и нет вроде бы. Идут годы, дети собираются за столом, взрослеют, уходят, возвращаются, говорят. Умирают старшие, оставляя в своей тени эпоху, устав оберегать тайны, которые уже никому давно не важны. Растут новые герои – теряют свою самость или, наоборот, обретают себя. Матери растят новых детей, снова раскладывают на кухне широкий стол, ждут, когда соберется вся семья. Мужчины приходят и уходят, женщины выпархивают от семейного очага, и приводят новых детей – круговорот не прекращается никогда. Политические события происходят на фоне: меняются лидеры, меняются идеи, те, кто раньше поддерживал одни, стал преданным поклонником других – и все всё равно собираются за тем же столом.

Персонажи? Предельно живые, сложные, полные мыслей и надежд. Их мысли настолько препарированы и разложены для зрительского внимания, что кажется порой, что хороших персонажей тут и нет. В мыслях каждого – эгоизм, обиды, глупость, агрессия, жалость к себе и раздражение к другим. Но именно это и делает их такими живыми, такими же как настоящие, не книжные люди. Среди них нет хороших – но нет и плохих (ну разве что только картонная Роуз, попытка показать внутренний мир, которой абсолютно провалена), есть просто обычные люди.

Слог? Тоже живой, настоящий, красивый. Четко передающий разницу между персонажами - ведь немецкая аристократка будет говорить совсем не так, как разочаровавшаяся в жизни коммунистка, а католическая волонтерка будет отличаться от них обеих. Затягивающий и несложный, благодаря чему так просто читать эту книгу страницу за страницей.

Пожалуй, самое правильное определение для этой книги – это то слово, которое я чаще всего использовала для описания в этом тексте: живая. Очень живая и настоящая, очень цельная (хотя кусок про Африку выглядит сперва случайно напечатанным в том же томе сиквелом, на последних страницах он выплывает к общей канве и завершает круговорот истории, начиная новую) и плавная, погружающая в себя и позволяющая плыть по своему медленному течению.

И счастлив тот, кого течение жизни хоть иногда прибивает к уютному столику на кухне, где всегда ждут и поддерживают.