Рецензия на книгу

• 

  bastanall

  30 апреля 2022

  Она не отпускает своих жертв

  Предполагаю, будь я тем старым домом в Хэмпстеде, мне бы тоже хотелось беспрестанно ворчать на Фрэнсис (тоже — как её тёще): понаприводила в меня всякое малолетнее отребье и кормит его, растит и воспитывает, эта мировая кормилица, мать Тереза с десертом наперевес. Такой глупый ребёнок моя Фрэнсис! Как будто десерты могут спасти мир! А впрочем… Между тем, её малышня облюбовала мою гостиную и устроила там свинарник — а я задыхаюсь от подростковой вони! Они бегают вверх и вниз по моим лестницам, топоча с такой силой, что у меня могла бы разболеться голова — если бы была. Представьте, что в вас вселился десяток демонов и каждый день сотрясает ваши внутренности. Говорю вам как дом: от толпы подростков не жди хорошего.

  Но всё же, когда они не пытаются скурить ковёр, не галдят на кухне и не ругаются с Фрэнсис, за ними даже приятно наблюдать. Если хорошенько присмотреться, можно увидеть все их страхи, надежды, мечты. Когда им страшно, мне хочется обнять их, дать им убежище, защитить… Мне нравится наблюдать и за большими детьми, и за маленькими. У первых мечты похожи — изменить мир к лучшему, — и это хорошие, великие мечты, у которых, впрочем, есть один крошечный минусик — они недостижимы. У маленьких мечты попроще: найти своё я, защититься от мира, выплеснуть гнев и отпустить ненависть к отцу, быть кому-то нужным, стать любимым, излечиться от душевных ран, хорошо кушать, иметь такую же красивую одежду, как у всех, найти единственного друга, написать хорошую книгу, окончить университет, жениться на любимой женщине и т.д. Но однажды маленькие дети становятся большими, и их мечты вырастают пропорционально с ними. За этим тоже интересно наблюдать, но мне каждый раз грустно, когда очередной человеческий детёныш вспархивает с моего крыльца во взрослую жизнь и набивает шишки, пытаясь долететь до мечты. А ещё есть большие, вечные дети, которые и вовсе разбивают моё деревянное сердце, потому что громко кричат о своих Великих Мечтах, но абсолютно ничего не делают ради них. Их крики эхом гуляют по комнатам, отскакивают от стен, стряхивая с них пыль, обои и штукатурку, а мне остаётся лишь болезненно морщиться всеми окнами и ставнями.

  Кстати, позвольте мне, дому, сделать одно предположение: если бы мои дети вдруг стали героями романа, то именно благодаря их мечтам, словам и действиям можно было бы легко отличить протагонистов от антагонистов. Первые, мечтая изменить мир, не тратят время на слова, а берут и действуют. Вторые, мечтая изменить мир, только переливают из пустого в порожнее. И, по «случайному» стечению обстоятельств, все злодеи были бы коммунистами. Ах, не подумайте, будто я имею что-то против них, ни в коем разе. Просто их мечты были настолько великими, что как будто оправдывали и бездействие, и жадность, и жестокость. Чисто по-человечески (а за столько лет общения с людьми я хорошо усвоил значение этого слова — благо, у меня перед глазами-окнами было три прекрасных примера) эти «красноватые комуняки» были очень неприятными личностями. А-ля «дайте нам денег — и мы не станем совершать революцию в вашей стране». Шли бы уже работать, что ли… А то привыкли, понимаешь, мечтать о том, чтобы изменить мир, — и ничего не делать.

  Но, как говорил отец Макгвайр из далёкой-предалёкой африканской страны Цимли, у которого нашла приют одна из моих девочек:

  
  
  …эта мечта слишком захватывающая, чтобы от неё отказаться. Она не отпускает своих жертв.

  Впрочем, если бы мои маленькие жильцы были героями романа, то, конечно, и плохих, и хороших автор нарисовал бы глубоко и разносторонне. Легко понимать Юлию, Фрэнсис, Сильвию, Эндрю и Колина, легко им сочувствовать и прощать недостатки. Но ведь и Джонни, и Роуз, и Франклин, и Филлида, и даже товарищ Мэтью, ставший цимлийским президентом (правда, он не не дитя дома Ленноксов, но в данном контексте его стоит упомянуть) — каждый из них обладает собственной историей, ранами и желаниями, у каждого есть внутренняя обусловленность поступать так, а не иначе. Если внимательно вчитаться, их тоже можно понять.

  Однако, будь я романом (ах, дом, который стал книгой — какая история!), то моими главными героинями были бы три моих прекрасных девочки, три прекрасных примера, про которых я говорил выше. Они мои образцы и лекала, по которым я меряю человеческие души. Юлия, Фрэнсис и Сильвия. Я бы хотел назвать их историю (историю трёх поколений женщин) семейной сагой, да вот беда — они не были кровными родственниками. Но это и показательно, в духе своего времени: это всё равно была настоящая семья, выбранная совершенно сознательно.

  История «бабушки». Когда юная Юлия взошла по моим ступенькам и впервые заснула под моим кровом, я был удивлён: молодая жена дипломата, немка в послевоенном Лондоне — никогда такого не видел. Но жизнь этого мужественного дитя является в некотором роде предысторией для «настоящего романа», т.е. историй Фрэнсис и Джонни, Сильвии и Африки. Она как бы заложила надёжный и внушающий доверие фундамент для них. Это история про семью, войну, влюблённость и замужество, про незаживающие душевные раны, оставленные войной (даже двумя). Просто чтобы читатель смог понять, в какой атмосфере рос её сын Джонни — почему он стал таким искусным лжецом и вдохновителем на борьбу с несправедливостью, который сам при этом палец о палец не ударил. Но Юлия — всё равно удивительный человек: вы бы только видели, как она помогала невестке, как заботилась об этих детях — да, малолетнем отребье, ворье, будущих жуликах-революционерах, — но при этом простых несчастных детях. Без Юлии не было бы ни меня — дома Ленноксов, каким вы его знаете, — ни всех моих детей, больших и маленьких.

  История «матери». Я бы даже сказал, матери-кормилицы, спасительницы мира, пропадающей на кухне, вдовы при живом муже. Джонни в этой роли ужасен, как ни печально мне говорить такое о собственном детище. У него хорошо получалось только трепать языком и делать детей (хорошо, потому что они выросли неплохими ребятами, а не потому что их было много). «Настоящий роман» начинается в середине 60-х, когда Фрэнсис оказывается с двумя сыновьями на руках и совершенно без средств к существованию. Юлия приглашает их пожить во мне, а мне так не хочется их отпускать, что в итоге они навсегда пускают во мне корни. Или это я прорастаю в них?.. Впрочем, не о том речь. Кроме своих сыновей это сильное и доброе дитя (которое себя таковым не считает) привечает в доме ещё множество других детей. Воплощённая любовь и доброта шестидесятых, избавленная флёра романтики, потому что зарабатывать деньги и кормить такую ораву — очень даже непросто. Но дети как мотыльки летят на животворящий свет этой женщины, как цыплята отогреваются у неё под крылом и уже вольными птицами выпархивают из меня во взрослую жизнь. Но это не единственный вклад Фрэнсис в дело по изменению мира: она ещё пишет статьи на остросоциальные темы, не позволяя людям закрывать глаза на происходящее и оставаться в сладком неведении. История Фрэнсис — всеобщей матери, бывшей жены Джонни, журналистки, актрисы, — немного странная, но за ней интересно наблюдать.

  История «дочери». И, наконец, история самой младшенькой в этой семье — Сильвии, дочери Филлиды, второй жены Джонни, т.е. его падчерицы и приёмной внучки Юлии. Джонни, ради счастливой жизни с новой жёнушкой, сбагрил нам её больное психически дитя, и нам пришлось спасать её всем миром. Юлия вытащила девочку практически с того света, и долгое время они были невероятно близки. Хотя в итоге на них это подействовало по-разному: Юлия ослабела, Сильвия стала сильнее. У «бабушки» ни с кем из её семьи не было столь близких и доверительных отношений, для неё это было впервые, поэтому, когда девочка в какой-то момент «отцепилась от юбки», Юлия сломалась. Да-да, ей предстояло ещё жить и жить, но развязка уже была очевидна. Для «внучки» такая душевная близость тоже была впервые, ведь мать искалечила ей психику, а Юлия — излечила своей любовью эти психологические травмы. Закалённая таким образом, личность Сильвии стала подобна стали, девушка стала врачом и уехала в Африку (но и там я оставался ей домом, хотя далёким и призрачным), чтобы спасать в адских условиях простые цимлийские жизни, — в таких условиях только стальной характер не позволил ей отчаяться или сойти с ума. Да, в какой-то момент стало невыносимо, и из-за болезни доктор Сильвия даже почувствовала упадок духа, — но благодаря правильным словам снова воспряла и вдохновилась снова помогать людям, просто уже в другом месте. И на этом её история заканчивается.

  Три женщины, такие особенные — и у каждой свой способ помогать людям. Как я уже говорил, если бы я был не домом, а романом, они были бы моими героинями. Между прочим, я никогда не замечал, чтобы вокруг них были хоть какие-то «мужские персонажи», которые бы дотягивали до их уровня. Джонни — пустозвон вульгарис, его сыновья — слабые несчастные дети. Эндрю замкнут на себе, защищается обаянием и помогает только близким людям (маме, брату, Сильвии, бабушке). Колин замкнут на своих переживаниях, защищается от окружающих писательством и собакой (иногда буквально, бедный пёсик), любит свою семью, но даже помочь не всегда в состоянии: например, так и не написал статью, о которой его просила Сильвия, — правдивую (вообще-то книгу или хотя бы) статью про ситуацию в Цимли. Остальные мужчины не привлекли моего внимания, однако упоминания достоин отец Макгвайр, хоть он никогда и не ступал на мой порог. Да и достоин лишь тем, что разделял с Сильвией все тяготы жизни в Африке.

  Итак, я бы стал великим романом о лучших женщинах в трёх поколениях. Моё повествование плавно перетекало бы из любви и доброты 60-х в гуманизм без границ 80-х. Прошлое обуславливало бы будущее, а будущее логически подытоживало бы прошлое. Возможно, стоит обратить внимание на неявное противопоставление женской деятельной натуры мужским пустопорожним мечтам. Даже Колина и Эндрю я не могу пощадить, ведь именно младший из братьев сказал (а старший его наверняка поддержал бы):

  
  
  Почему мы не можем жить все вместе в этом доме и забыть о том, что происходит за его стенами?

  Я бы тоже хотел жить в мире и покое со всеми моими детьми, большими и маленькими, но — в отличие от Юлии, — я прекрасно понимаю, что сепарация от семьи неизбежна в процессе взросления, а уж взросления я бы ни за что не хотел их лишить.

  Три женщины, три поколения олицетворяют изменение самого духа времени. Но вот перемещение места действия из моих роскошных стен в стены убогой цимлийской хижины где-то на просторах Африки может сбить с толку, такое оно внезапное на первый взгляд. Во всяком случае, я был немного ошарашен, когда Сильвия, покинув меня, отправилась в такие ужасные условия. Но Сильвия не была бы Сильвией, если бы не сделала этого, я понимаю. Моя малышка хотела начать спасать мир с тех, кто нуждался в этом сильнее всего. И когда я понял это, я задумался, а как же она узнала, кто именно нуждается сильнее всего, — и понял, что Африка прорастала из меня постепенно, а я — старый, медлительный дом Ленноксов в Хэмпстеде, — этого даже не замечал. Я привечал в своих стенах легендарного коммуниста Джонни Леннокса, его многочисленных товарищей Мо и Мэтью, я взрастил за своим кухонным столом будущих африканских революционеров и будущих спонсоров нового политического режима в африканских странах, в конце концов — я дал приют и наблюдал за становлением Сильвии, врача, который повстречав африканских детей и узнав, как тяжело им живётся, хотел изменить мир. Все эти люди создали Цимли из ничего. Символичнее всего то, что я даже никогда не слышал о такой стране.

  Интересно, что кульминация всех событий, которые я мог наблюдать в своих стенах, случается вне моих глаз, а именно в столице Цимли, на вечеринке после конференции, где встретились почти все мои маленькие детки (большие детки или умерли, или остались в Лондоне). Уверен, всё было почти так же, как было за моим кухонных столом, за исключением того, что его накрывала для них не Фрэнсис, а чернокожая прислуга. Да и блюда явно были другими. И детки сильно постарели. Но в остальном всё было по-прежнему: Сильвия страдая ковырялась в тарелке, Эндрю обволакивал окружающих своим обаянием, а Роуз как обычно все ненавидели. Они проделали такой долгий путь, чтобы в итоге вернуться к тому, что уже когда-то было. Бедные мои детки…

  У трёх моих героинь три разных финала. Финалом истории Юлии можно считать то, как она постарела. Для Фрэнсис финалом стало то, что она взбунтовалась против роли кормилицы и нашла свою любовь и счастье (оставшись при этом кормилицей). Финалом истории Сильвии я бы назвал не то, что с ней случилось под моей крышей, а то, что она как бы стала святой (я не особо пристально следил за её личной жизнью, но никто вроде не говорил, будто она у неё вообще была, значит, Сильвию можно назвать непорочной). Прекрасное, тонкое, просвечивающее создание, которое спасло так много человеческих жизней и столько выстрадало — она действительно святая. И этому новоявленному образу совсем не противоречит тот факт, что Сильвия, которая долгие годы была верующей, в конце жизни всё-таки поняла про себя, что заблуждалась. Религия не при чём, людям просто нужно что-то святое в жизни. Поэтому я бы хотел, чтобы они увидели святость моего дитя.

  Моим личным финалом — точнее, последним этапом в истории дома Ленноксов на данный момент, — можно назвать рождение Селии (дочери Колина). Это маленькое, маленькое дитя, прекрасное и завораживающее всех вокруг, я вижу четвёртой женщиной-героиней моей истории. Она — воплощение усилий трёх предыдущих героинь, счастливое и намного более реальное, чем бесплотные мечты мужчин. Я не могу оторвать от неё взора и уже представляю, в каких невероятных историях она примет участие, взрослея. Я принял её и ни за что не отпущу, пока не увижу, что она готова исполнить свои мечты. А до тех пор буду её любить, хранить, обнимать и защищать, как делал это со всеми моими детьми.

  43 понравилось

  2K