Цитаты из книги Первый день весны

Проще всего было бы сказать: «Да, Молли, все время было грустно. Невероятно, ужасно грустно с того момента, как я просыпалась, и до того момента, как засыпала, – каждый день, каждую неделю, каждый год. Мне было так грустно, что я убивала людей. Единственная причина, по которой я сделала это, – мне было очень грустно».

Я хочу, чтобы они простили меня, но знаю, что они не могут, потому что не простила бы себя, если б это была Молли. Иногда я думаю, что мне не требуется пожизненное заключение, потому что вместо этого у меня есть Молли. Она – мой приговор. Пока она у меня есть, я не смогу забыть о том, что сделала. Никогда. Ни за что.

- Ты можешь побыть кошкой позже, - сказала я. А сейчас тебе нужно читать книгу. - Кошки не умеют читать. - Думаю, эта умеет. - Мяу.

Хотела сказать, что с тех пор, как убила Стивена, я чувствовала себя в безопасности намного больше, чем когда-либо прежде, потому что стала той, кого нужно остерегаться, а быть той, кого остерегаются другие, – самое безопасное.

Когда Донна посмотрела на меня, я видела, что она притворяется, будто совсем-совсем мне не завидует, и на миг мне захотелось сказать ей, что это я совершила убийство, – чтобы заставить ее по-настоящему мне завидовать.

Некоторые поступки бывают такими плохими, что, совершив их, ты перестаешь быть ребенком.

Вероятно, это была самая большая честность, которую мама когда-либо проявляла в общении со мной, и эта честность оказалась слишком огромной, чтобы принять ее.

Мне казалось, что внутри распахнулась некая дверца, и при мысли о том, что мама где-то рядом, просвет сделался шире.

Никогда больше не увижу ее, а значит, могу выбирать, как помнить.

"Значит, вот что для этого нужно, — думала я.—Только это и было нужно мне, чтобы почувствовать себя всемогущей. Одно утро, один момент, один желтоволосый мальчик. В конце концов, это не так уж много".

Мне казалось исключительно жестоким, что нет биологической системы, позволяющей навсегда удержать Молли при себе. Почему я не могу носить ее в кармане на животе, как кенгуру носит детеныша?

Я гадала, не вобрал ли гнилой зуб в себя все плохое во мне, и не стану ли  хорошей теперь, когда он выпал. Надеялась, что будет так. Мне было одиноко от того, что я такая плохая.

Она вся была обмазана любовью, жирными комками любви. Их буквально можно было увидеть на ее коже. Я умела видеть такое.

Все шипения разных видов полностью вышло из меня - и лимонадное, и лававое, и лектрическое, и кишкоядерное. Все они исчезли. Вместо этого я чувствовала себя полной битого стекла. Думала, что, наверное, именно поэтому мама, когда ей приходилось прикасаться ко мне, выглядела так, будто порезалась обо что-то острое. Я девочка из битого стекла. Я делаю больно другим людям потому, что я - это я.

В какой момент между тремя и восемью годами ребенок становится слишком большим, чтобы его можно было любить?

Мы могли орать друг на друга и одновременно держаться за глубинную суть эмоций, и эта суть говорила: «Я вернусь. Я нужна тебе, а ты нужна мне».

- Папа! Он обернулся, и на секунду вид у него сделался недоуменный, как будто он вообще не знал, кто я такая. Но потом вспомнил, что я — это я, вспомнил, как сильно меня любит, и улыбнулся. Улыбнулся бы шире, если б смог. Иногда, когда ты улыбаешься слишком широко, то становится больно щекам, поэтому он улыбнулся только чуть-чуть, чтобы ему не стало больно. Если б не эта штука со щеками, он улыбнулся бы до самых ушей, потому что любит меня так, что едва не лопается.

Это была та самая игра, в которую мы играли восемнадцать лет: проверить, как далеко мы можем оттолкнуть друг друга, соприкасаясь при этом самыми кончиками пальцев.