Цитаты из книги Первый день весны

Она прижимала Стивена к себе, и я думала, как хорошо, что он уже мертв, потому что если б он не был мертв, она задушила бы его между бочонками грудей и живота.

Майкл был с ними, но не успевал. К тому времени как они прошли мимо нас, он уже тащился далеко позади и дышал с надрывным хрипом, и мамочка потянула его за руку, а он упал. Мы увидели красные, как раздавленная малина, капли крови, услышали, как вой прорезает воздух. Мамочка схватила его и взяла под мышку. А потом продолжила бежать, бежать, бежать…

Я заорала и сдавила его горло сильнее. От пота оно стало скользким, но я не отпускала, я давила и давила, пока мои пальцы не сделались белыми. Это было легче, чем мне казалось. Прошло немного времени, и он перестал пинаться. Когда его лицо стало цвета молочного желе, я откинулась и встряхнула руками — затекли.

Сегодня я убила маленького мальчика. Взяла обеими руками за горло, чувствуя, как кровь с силой стучит в мои большие пальцы.

Всегда говорю, что моя любимая вещь в написании книги — работа со множеством талантливых и интересных людей. Это удовольствие и привилегия — снова испытать такое.

Когда я догнала его, он ухватился за мою руку выше локтя, на ходу спотыкаясь и дергая мою руку так сильно, что мне казалось, будто она вывернется из сустава. Но мне было плевать. Если б он совсем оторвал мне руку и оставил ее себе, я была бы не против. Я бы сказала: «Можешь забрать и все остальное. Вторую руку, обе ноги, туловище, лицо и сердце. Все это для тебя, если тебе нужно».

После школы я пошла играть со Стэйси и Шеннон. Шеннон сказала, что не хочет играть в «Звездочки в глазах»[12], поэтому я пнула ее в живот. Стэйси сказала, что пожалуется их мамочке, поэтому я пнула и ее тоже. Сильно. Она упала. Я оставила их лежать хнычущей кучей. Плевать, если наябедничают.

Сев на скамью, я сорвала две маргаритки, сплела их между собой и протянула Молли. Она отвернулась. Я уронила их и раздавила ногой.

Осколки боли впивались мне в ноги, пока я шла к скамье, и мне казалось, будто я не касаюсь земли, будто ступаю по ножам, воткнутым в землю, а не по тропинке.

Иногда я до крови расчесывала себе руки под партой, пока мисс Уайт не видела, просто чтобы пойти в медицинский кабинет и сидеть там с руками, покрытыми белыми рукавами из крема. Пока Сьюзен притворялась, будто читает «Таинственный сад», я водила ногтями по коже: шкряб-шкряб-шкряб.

Весь дом пропах мясом, а кухонное окно запотело, и все ложки, все поверхности покрылись слоем скользкого жира.

— Черт побери, — сказала она. — Ты разжирела.

В последний раз я видела ее за три недели до рождения Молли, когда была серой от тошноты и уставшей до мозга костей. Мама открыла дверь и окинула меня взглядом с ног до головы.

Значит, мы не останемся. Убежим. Есть вещи, которые я клялась никогда не делать, места, куда клялась не ходить, потому что им не позволено проникать в пузырь, где живет Молли. Но это больше не имеет значения. Я теряю ее. Ничто больше не имеет значения.

Молли перестала кричать, убаюканная стуком моего сердца, которое слышала постоянно в течение девяти месяцев. Она была по-прежнему покрыта тонким слоем слизи из моего нутра, и до меня дошло, что она была внутри меня как один из органов.

Я тяжело дышала, акушерка подсунула мне под подбородок продолговатую чашу, и меня стошнило в эту чашу.

Мое наказание — родить ребенка без лица, только со складками кожи.

Хотелось, чтобы Рути по-прежнему была здесь. Хотелось ударить ее головой о бордюр. Хотелось увидеть, какого цвета станет ее голубенькое платьице, когда по нему размажутся мозги.

Я пнула бордюр и почувствовала, как ноготь у меня на пальце сломался. Но мне было все равно.

Я заставила полицейских вести все эти расспросы и записи из-за ничего и так и не выдала им самую большую свою тайну. Самую большую тайну, которая заключалась в том, что этой самой большой тайной была я сама. Я чувствовала себя богом еще сильнее, чем прежде.