Сосновые острова

Не знаю кому как (исходя из средней оценки книги), а мне роман очень понравился. Просто восхитил своими рассуждениями про бороды и описаниями природы. Особенно лес самоубийц удался. Я прямо почувствовала тень деревьев и оттенки зеленого. Сам сюжет оказался для меня не так важен и в философские глубины я не углублялась, но кайфовала от построения предложений. А те мысли, что оценила, оказались мне вполне созвучны. Ну и Япония в главных действующих лицах произведения мне очень импонирует.
Из аннотации:

Юмор распробовала, трогательность растрогала, важные темы не осмыслила, но почувствовала. И понравилось, что всю книгу сопровождают две книги - "Путевая книга Басё", по которой совершает своё паломничество немецкий профессор и "Самоучитель для самоубийц", служащий путеводной книгой японского студента. И другие книги упоминаются в данном романе, а также другие леса, кроме японских. Ещё очень понравилось восприятие Гильбертом японского театра кабуто. Есть упоминание и аварии на Фукусиме, которое заставило меня задуматься о скорости течения времени, ведь кажется, так недавно был март 2011, когда я (да и весь мир) я напряжением следила за новостями из Японии.
Финал вышел мистический или я чего-то не поняла - и оба варианта меня устраивают.

Аннотация подсказывает, что героем книги является профессор Гильберт Сильвестр, сбежавший внезапно в Японию, чтобы путешествовать по стране с несчастным студентом, ищущим подходящее место для самоубийства с помощью путеводителя... На самом деле, Гильберт не дорос до профессора, писательница представляет его нам чуть иначе: "Он — невзрачный кабинетный ученый, приват-доцент. В профессора не вышел, семья подкачала, нужных связей не приобрел, угодливости не научился, прислуживать не умеет". Авторская характеристика студента не менее яркая при всём своём лаконизме: "Йоса погряз в юношеской театральности. Прощальные письма — одно за другим, гора Фудзи в тумане, как будто размытая слезами, воплощенная скорбь, испытание для самого крепкого терпения, ходячая материнская боль". (Хочется "Йо" в варианте переводчика заменить на более привычное "Ё").
И вот эти двое (один со справочником самоубийц в сумке, другой —с томиком путевых записок Басё в руках) отправляются в странствие. Не так однозначно, конечно. Первое время Гильберт притворяется, что идёт на поводу у Йосы, которого интересуют такие точки на карте, как станция Кита-Сенджу или лес самоубийств Аокигахара, утёсы Нишикигаура на тихоокеанском побережье иди вулкан Михара на острове Идзуосима...
Гильберт выказывает разочарование, зудит, что "справочник его — отстой, дрянной путеводителишко по избитым, пошлым, общепринятым, неоригинальным местам, всем и без того давно известным; только людей с толку сбивать таким путеводителем, а ведь есть совсем другие, истинно возвышенные места, а он о них — ни слова". У него другая мечта — поехать к Сосновым островам, пройти путём Басё как пилигрим, познать путь духовного очищения.
Примерно таким образом можно передать сюжет книги. Можно представить его и по-другому. Основное содержимое романа кроется не в сюжете.

Многими размышлениями окрашен путь Гильберта. Меняется тон его писем к Матильде. Во снах и отражениях видится Йоса. Внимание к бородам сменяется вниманием к деревьям, луне, камням...
Марион Пошманн своей книгой пытается отвлечь и нас от обыденности, побуждая к созерцанию ярких или трогательно-скромных картин природы, воодушевляя на прочтение строчек Басё или написание хайку...
Помогает протаптывать тропку в попытке понять этих непостижимых японцев.

Прежде чем начать читать эту книгу, рекомендую сначала посмотреть книжные обзоры на неё. Не читайте аннотацию! Если вы ждёте какого-то интересного путешествия в Японию, развития сюжета, ответов на вопросы (скорее наоборот, вопросов будет больше), то - нет, единственное путешествие, которое вас ждёт - вглубь главного героя. Это книга - рассуждение, иногда поднимает некоторые философские вопросы, иногда рассказывает об интересных местах Японии( но этого в книге чертовски мало и, как по мне, скупо описано). На протяжении всей книге в голове будут возникать вопросы "А почему так, а не по-другому?", "Почему мы делаем то, что делаем?" и бла-бла-бла.

В общем, смысл моих слов в том, что, если вы не любите философию, размышлять над "смыслом жизни", а ожидаете от этой книги обычной прозы, интересного рассказа, ТО НЕ ЧИТАЙТЕ ЕЁ, ЧТОБЫ ПОТОМ НЕ РАЗОЧАРОВЫВАТЬСЯ.
Если вы любитель фэнтези, то книгу вам миллион раз НЕ РЕКОМЕНДУЮ.

Странная книга. Поэтический дар Марион Пошманн, конечно, здорово разукрасил роман потрясающими описаниями природы, городов, людей и даже настроений и эмоций. Очень красиво. Как будто эта книга написана не для того, чтобы рассказать какую-то историю, а для созерцания. Только через слова. Постичь разницу в восприятии самых разнообразных вещей Востоком и Западом, заглянуть в глубь полутонов, суметь понять ту самую темноту, которая показывает, что нет ясности и четкости, что в мире всё имеет несколько сторон, может выглядеть по-разному и нести далеко не один смысл. "Восток - дело тонкое", да. И поэзия его особая, утонченная, где за простыми словами и образами скрыта глубина. Нет ясности от света. Помните, как у Лукьяненко в "Дозорах"? Чтобы увидеть больше, нужно войти в "сумрак". Это и делает главный герой.

Гильберту Сильвестру, профессору, изучающему бороды и их культурное и социальное значение, приснился сон, что его жена Матильда ему изменила. Сильно расстроившись, он улетает на другой конец света - в Японию. Почему именно туда, он и сам объяснить не может. Возможно, чтобы подальше. Но, как мне кажется, дело не только в подальше. Человеку потребовалась перезагрузка. Так сильно, что он оставил жену, отказался от важной конференции и удалился туда, где его никто не знает. Сначала ему не хватало привычного внимания, но это быстро прошло. Гильберт купил томик поэзии и проникся стихами Басё. Как человек образованный, он знает историю и решает повторить путь "паломника", пройдя дорогой японского поэта. Но случайно он встречает молодого японца Йоси, который хотел покончить жизнь самоубийством. Гильбер отговаривает его от совершения акта самоуничтожения на вокзале, говоря о том, что это не то место. Для самоубийства нужно выбрать совсем другое. Его рассуждения направлены на совсем иной путь, он хочет спасти парня, но сам того не понимая, даёт Йоси повод задуматься не над жизнью, а над актом смерти, над тем, что к самоубийству нужно подходить, как к ритуалу. Таким образом он обретает временного попутчика. Вместе они путешествуют по стране, посещая её знаковые места. Йоси рассказывает свою историю, но Гильберт не до конца понимает суть. Сначала он отрицает всякую мистическую чушь, но Япония всё ему покажет. Потом. В конце его путешествия к черным соснам, где музыка ветра, шороха ветвей и холодного моря раскроет ему путь к принятию и понимаю. В том числе и путь к себе.

Аннотация говорит о юморе, да, он здесь есть, но тонкий такой, еле заметный, с вкраплением минорных нот. Гильберт в качестве "эксперта" выглядит и правда нелепо, несмотря на то, что сам он этого не замечает. Его первые рассуждения, несмотря на свою глубину, слишком европейские. Для востока это поверхностно. Но постепенно, всё больше удаляясь от мегаполисов и суеты, Гильберт погружается в атмосферу японской природы и поэзии, идёт вглубь. В глубинку и вглубь. Он созерцает. Он ощущает. Он проникает сквозь пространство к тому истоку, который, видимо, и искал подспудно.

После того, как была прочитана последняя страница, наступило какое-то опустошение. Иногда так бывает. Вроде всё нашёл, но и потерял тоже. Вроде понял, но есть горьковатое послевкусие от того, что так долго был не там и не тем. Тут сложно подобрать слова, чтобы выразить это чувство. Это не то, что появляется, когда достигаешь конца пути и там открываешь для себя нечто новое, совсем на ином уровне восприятия находящееся. Это не удовлетворение. Это пустота, которая только начала заполняться.

Вроде написано европейкой, но книга получилась по-восточному тонкой. Поэтичной, наполненной образами, глубокой. Япония здесь раскрывается по-новому - через созерцание и чувства.

Меня сразу заинтересовала аннотация. Путешествие в Японию, почти паломничество - что еще мне нужно. Оказалось - много чего еще. По крайней мере, сюжет, герои и язык.
Книга скорее познавательная, чем эстетическая. Есть какие-то места, паломничество Басе, стихи, театр. И наблюдения. И наблюдения. И наблюдения. Очень много наблюдений и рассуждений. Причем - читателя помещают в голову героя прямо скажем неприятного и противного. Он - эгоистичный, истеричный, псевдо-интеллектуал, который кичится своим великим умом и всех вокруг держит за идиотов. Все его рассуждения о студентах и своем спутнике можно смело применить и к нему самому. Хотите вы смотреть на мир глазами такого "приятного" человека? Мне было не очень комфортно. Финальный твист со спутником был забавным, хоть и предсказуемым, но его забили очередные рассуждения.
Вишенка этой странной книги - объем и цена. Миф... Миф! Уважаемое издательство - я не знаю, что вы там о себе воображаете, но в вашей "книге" 192 страницы. Это даже не повесть или рассказ - это брошюрка какая-то. И за нее вы хотите 560 рублей?! ЗА ЧТО???!!! Обдираловка какая-то.
Странная книга, которую я между делом прочитала, пока ехала с северо-запада на юго-восток Питера. Все снято по верхам. Есть интересные места, которые забиваются высоколобым брюзжанием. Может, поможет скоротать пару часов, но точно не стоит тех денег, которые за нее просят.

японский сюжет:
кофейный консерватор
влюбляется в чай

Встретились как-то немец-бородовед и беззаботныйбезработный японец. Первый думал, что жена ему изменяет, и пролетел полпланеты, чтобы забыться, а второй боялся, что его возьмут на работу раньше, чем он покончит с собой, поэтому нацепил фальшивую бородку, которой отпугивал чистоплотных работодателей. Зато этой бородкой накликал на свою голову одного немца. Вот так странно познакомились Гильберт Сильвестер и Йоса Тамагочи, а с ними — и я.

Профессор Сильвестер здесь особа ведущая, от его лица ведётся рассказ, поэтому на нём остановимся подробнее. Главный герой работает над темой «Мода на бороду и образ Бога». Это всё время его электризует: тема кажется ему одновременно и неисчерпаемо плодотворной, и безнадёжно депрессивной из-за своей абсурдности. Кем же нужно быть, чтобы заниматься такой работой? Кроме того, что он профессор и бородовед, мне кажется, он по совместительству ещё и Бог. Точнее, стал богом, когда прилетел в Японию и встретил Йосу, а если ещё точнее — тогда-то у него и развился «комплекс бога» (хотя задатки явно были всегда). Профессор Сильвестер надеялся своим авторитетом удержать молодого человека от самоубийства, надеялся, что он сможет заставить Йосу увидеть красоту мира и вдохновиться на новую попытку жить дальше. Самопровозглашенный Бог, который хотел силой Слова изменить жизнь Человека. Кому-то покажется странным, что одновременно с тем он не интересовался внутренним миром Йосы, не пытался разобраться в его проблемах — но это и невозможно, ведь между их культурными и жизненными бэкграундами пропасть, и это было бы фальшивое сопереживание. Но способ, который Гильберт избрал, — это Способ Бога. И способ этот хорош, если подумать. Профессор пытался собственным примером и немудрёными духовными практиками заставить Йосу обратиться к жизни внутренней, услышать самого себя, свои потребности и чувства, живущие в сердце. И у него получилось! Хотя и не с тем финалом, какой бы лично ему хотелось. Однако финал вышел в чём-то закономерный и по-своему красивый.

Но вернёмся к Гильберту. Его ещё можно описать через отношение к кофе и чаю. Раньше профессор Сильвестер терпеть не мог страны с повышенным потреблением чая. Он путешествовал в страны кофейные — Францию, Италию; после очередного посещения Лувра баловал себя чашкой кофе с молоком в каком-нибудь парижском кафе или в Цюрихе после хорошего спектакля заказывал себе кофе со взбитыми сливками; он любил венские кофейни и все культурные традиции, с ними связанные. Традиции ясности, чёткости, присутствия, различимости. В кофейных странах всё ясно и очевидно. А в чайных — сплошь туман и мистика. В кофейных странах так: заплати немного денег — и получишь, что хотел, даже немного скромной роскоши, если приплатишь сверху; в чайных странах, чтобы получить то же самое, приходится изрядно напрягать воображение. Никогда бы Гильберт не поехал по доброй воле в Россию, в страну, где ты вынужден задействовать фантазию для самых банальных повседневных вещей, даже если речь идёт всего лишь о чашке нормального зернового кофе (хотя я бы почитала о такой поездке). По счастью, ГДР после объединения с Западной Германией из чайной страны превратилась в кофейную, сделав Гильберта своим бесконечно счастливым гражданином. Почему автор использовал столь отвлечённый способ описать своего героя — другая история.

Может быть, и не прямо этой цитатой, но Марион Пошманн явно руководствовалась чем-то подобным. Отвращение к чаю даёт простор для интерпретации: например, это может быть страх перед свободным воображением и силой фантазии, страх перед любыми неожиданностями и переменами. То, что он оказался в Японии, — его самая большая жизненная катастрофа, на фоне которой предполагаемая измена жены — ещё цветочки. Гилберт носил одну и ту же одежду, одни и те же сумки, не менял стиль, избегал стран с туманной культурой чаепития, потому что там требовалось проявить фантазию даже для самых простых вещей, — и кем его после этого можно назвать? Консерватором, вот кем. А ещё немного ретроградом и просто ригидным бревном. Думаю, я могу не уточнять, что такие герои не в моём вкусе, да? Хотя читать про них страсть как интересно. Ведь даже самое стойкое бревно в итоге не выдержит, если продолжать его ломать.

А вот характер и личность же Йосы лучше описать иначе: во-первых, через его желание умереть, во-вторых, через идею носить дурацкую накладную бородку, чтобы избежать трудоустройства, — и это в Японии, где бородка в принципе выглядит как бунт против системы, — и, в-третьих, через его «конфликт с лисьим началом» (чего в нём больше — чересчур богатого воображения или мистической истины, я вам не скажу). Надеюсь, я достаточно вас заинтриговала? А вот мутные, не слишком удачные литературные эксперименты Йосы с хайку, к которым его принудил Гильберт, для описания совершенно не годятся. Хайку Гильберта для описания Гильберта тоже не годятся. (Да, я сейчас делаю вид, будто не знаю, что и то, и другое написала Пошманн). Они всё ещё слишком неловкие, чтобы я воспринимала их как полноценный способ самовыражения.

Когда я читала этот роман, я не раз вспоминала некоторые книги, лишь одна из которых японская. Конечно, первой была «Метафизика труб» Амели Нотомб, которую я цитировала выше, а кроме неё чувствуются вайбы «Степного волка» Германа Гессе (Гильберт будто сошёл с его страниц). Единственная японская книга, которая мне вспоминалась, — это «Хроники богини» Нацуо Кирино, но не из-за сюжетных параллелей, а из-за упоминания некоторых мифов в «Сосновых островах». Однако, дочитав собственно сам роман и взявшись за чтение упомянутых в нём дневников Мацуо Басё, я осознала простую истину. Правда в том, что практически вся книга Пошманн — это современная вариация по мотивам самого знаменитого путевого дневника поэта, купленного Гильбертом чуть ли не на первых страницах. И он следовал этому дневнику до конца романа. У нас дневник путешествий Басё известен под названием «По тропинкам Севера», хотя с японского этот заголовок можно перевести и по-другому:

А потому, например, автор моего любимого tg-канала Haiku Daily склонна переводить название как «Тонкая тропа, ведущая к самому себе», и этот вариант мне страшно нравится.

Да, за путевой дневник Басё я взялась из-за упоминания его в романе, и теперь я действительно лучше понимаю задумку Пошманн. Однако сам дневник произвёл на меня сильное впечатление, о чём я как раз недавно писала тут. Однако вернёмся к нашим баранам. Во-первых, профессор Сильвестер берёт Басё за образец для подражания, поэтому всё делает как он: а) путешествует по знаменитым местам (частично из дневника Басё, частично из другой книги); б) размышляет о жизни и смерти, созерцая прекрасное, и по возможности слагает об этом песни (хайку); в) находясь в компании подходящего человека, учит того уму-разуму и вместе с собой заставляет слагать песни (если у Басё это был его ученик Сора, то для Гильберта духовным учеником становится Йоса).
Когда профессор и молодой человек сталкиваются впервые, и профессор решает взять на себя ответственность за потенциального самоубийцу, это выглядит так, словно Йоса Тамагочи действительно стал его «тамагочи», и никакой функции — кроме как быть прирученным — у него нет. Йоса как личность исчезает со страниц даже раньше, чем исчезает как действующее лицо. Но ученик — отражение своего учителя, и даже хайку ученика — тоже отражение его учителя. Поэтому функция Йосы в сюжете далеко не такая проходная, как могло бы показаться после моего скудного описания.
Но главным всё равно остаётся Гильберт. Он следует классическому древнему образцу (традиция путевых дневников известна в Японии с X века и даже во времена Басё (XVII в.) не сильно изменилась), благодаря которому способен достучаться до человека, что хочет умереть. Об итогах будете судить уже сами. Замечу только, что, отправившись в путешествие по стопам Басё, Гильберт не может остановиться — ни на пути к спасению Йосы, ни на пути к пониманию Басё, ни в собственном самопознании. Он просто обречён измениться. Вот какова сила гения самого известного японского поэта.

Итак, есть у нас два брата-акробата, одинаковы с лица, только в них различий тьма. Но пока живут они вместе, путешествуют вместе, заботятся друг о друге. Гилберт идёт по пути самосознания, таща Йосу за собой на буксире. В хэппи-энде хорошего европейского романа главный герой преодолел бы все невзгоды ради спасения второстепенного, а в хэппи-энде хорошего японского романа второстепенный герой заставил бы главного понять и принять себя и свою вселенную. На мой взгляд, этот роман уникален тем, что не вписывается ни в одну из национальных парадигм хорошего романа. Марион Пошманн создала что-то особенное — и прекрасное, — на стыке культур. Даром, что сама — стопроцентная немка, которая родилась и выросла в Западной Германии (т.е. её трудно заподозрить в том, что она выросла на стыке культур и умеет миксовать немиксуемое).

Я же, при всей моей откровенной антипатии к главному герою, неожиданно не могу понять второстепенного. Жить так увлекательно, так интересно — зачем умирать? Я слишком люблю жизнь и слишком жадная, чтобы расставаться с этим бесконечным источником разнообразных эмоций, удовольствий, открытий, людей. Но, в то же время, за всю жизнь я так и не смогла найти ответа на вопрос: действительно ли так плохо желать себе смерти, как говорят? Я имею в виду, можно ли осуждать человека за желание умереть, если ты никогда не был на его месте? По своему крайне скудному опыту я знаю только, что среди людей с суицидальными мыслями больше тех, кто хочет жить, чем тех, кто жизнь ненавидит. Просто им слишком больно от несбывшихся надежд, они настолько разочарованы, что хотят исчезнуть, самоустраниться от всего неприятного и тяжёлого. Впрочем, к роману Пошманн это не имеет прямого касательства, это лишь мои мысли в слух.

Роман «Сосновые острова», где реальность постоянно смешивается с выдумкой, фантазией, заблуждениями, — этот роман оставляет после себя какую-то особую магию восприятия, а может — и чувство дереализации. Был ли любовник у жены Гильберта — или профессор сам всё придумал, сам обиделся, сам поссорился и сбежал? (С учётом того, насколько скудное у него воображение, думаю, любовник всё же был). Действительно ли Йоса верил в существование девушек-лисиц? Отправлял ли Гильберт письма к Матильде на самом деле — или это всего лишь монолог об воображаемого собеседника? И вообще, был ли Йоса на самом деле? Не пригрезился ли он Гильберту, который в отчаянии думал о самоубийстве, но не смог представить собственную смерть из-за скудного воображения? Эта неопределённость — прекрасна. Ведь в итоге, даже прочитав книгу и узнав какую-то толику правды, можешь верить в то, что захочешь.

немецкий сюжет:
мысли бурлят в голове —
а был ли мальчик?

P.S. Когда будете читать роман, держите в голове новостную статью о том, что упомянутый в нём Камень смерти раскололся в марте 2022 года. А сам роман, кстати, написан в 2017-м. Это просто любопытный факт, не влияющий на сюжет.
P.P.S. Ещё один любопытный факт: название романа отсылает к японскому топониму Мацусима — буквально и значащем «Сосновые острова». Гильберт избрал этот пункт назначения как сокровенную сакральную цель лунного пилигрима, идущего по стопам Басё в поисках духовного просвещения. Так что достижение Мацусимы можно назвать апофеозом книжных скитаний в этом романе. Пишу об этом на случай, если вдруг найдутся такие же невнимательные люди, как я — которая до дневника Басё думала, что название романа описывает всю Японию, а не какое-то конкретное место в ней, — чтобы им не пришлось так заблуждаться. У Басё достижение Мацусимы тоже стало своеобразной кульминацией (одной из трёх, помимо пересечения заставы Сиракава и визита на остров Кисаката), во всяком случае, это была самая восточная точка его паломничества. Только на чтении этого момента в дневника Басё меня озарило, что же значило название романа Пошманн. Не будьте как я (:

Сколько раз я сама, столкнувшись с проблемой, которую было неясно, как решать, но выбор решения которой мог бы существенным образом повлиять на дальнейшую жизнь, вот так же спонтанно уходила из дома, садилась на первый попавшийся автобус, поезд, самолет и отправлялась, куда глаза глядят: обычно не так далеко, как герой «Сосновых островов» Гильберт Сильвестр (!), которого занесло аж в Токио, но главное - туда, где ты никогда не была, где ни ты никого, ни тебя никто. В таких полных чужих смыслов, ранее ничего не значащих для тебя пространствах и временном выпадении из времени (!) возможно принципиально другое движение мысли, поэтому они как нельзя лучше подходят для экзистенциальных перезагрузок, для обретения нового взгляда на себя и свою жизнь. В таких «эскейпах» очень важно думать вне привычных реплик и влияний и примечать, кто встречается на пути, какие идеи и ассоциации приходят в голову, что хочешь почитать, что нового открывает тебе каждая ситуация и пр. С первых строк я почувствовала, что, пожалуй, понимаю героя и, в общем, понимаю метафору сиротства как блаженства.

Немцы, похоже, знают толк в экзистенциализме, и переводы с немецкого в последнее время мне нравятся намного больше, чем раньше. Завязка проста: университетского профессора Гильберта взбламутил собственный сон, показавшийся символичным, и он пустился в экзистенциальный трип, вырвав у повседневности кусочек времени-и-места, в котором вместе с ним случайно оказывается японский студент Йоса Тамагочи (!), размышляющий о самоубийстве. Япония – такая страна, в которой для всего есть окрашенный традицией порядок, четко определенное место, наполненное собственной самобытной философией и эстетикой. Есть места и для реализации суицидальных помыслов, поэтому в руках у Йосы - хорошо изданный путеводитель по традиционным для японской культуры местам ухода из жизни: леса, горы, водопады, вулканические кратеры… своеобразная романтика, снижающая страх и облагораживающая смертное деяние («О, сколько их упало в эту землю…»). Дороги профессора и студента ненужно для обоих пересекаются, и, опираясь на путевую книгу паломничества Басё, они начинают совместное путешествие кто куда – профессор пытается прорваться вглубь самого себя, студент, видимо, – в иные пространства бытия через небытие. Оба кажутся немного странными даже для сегодняшнего утилитарно-многозадачного и полисмыслового мира. Они едва понимают друг друга, пользуясь английским языком как медиатором, но все же успевают слегка повлиять друг на друга.

А дальше – одновременно тревожно, непонятно и красиво: хайку, сосны с миллионами названий изгибов их стволов, зеленый чай, театр но, исследование Гильбертом темы бороды в европейской культуре, образ лисы-оборотня, Фукусима, рисовые шарики, игра света и моря… и все это на какой-то невидимой грани, которой профессор смутно опасается, но тем не менее на прорыв которой стремится (или его выносит хокусаевской волной). На мой взгляд, пограничность этой книги съедает ее возможную атмосферность, в ней почему-то (может быть, даже вопреки авторскому замыслу) перестаешь чувствовать Японию. Профессорские метания почему-то многое перечеркивают: взять хотя бы его рефлексии в театре или стояние в очереди, где он внезапно (даже не по-европейски, а почти по-американски) захотел быть первым. Все эпизоды книги можно перебирать почти машинально, как четки, то теряя, то обретая фокус восприятия и балансируя между европейским рационализмом и японской отрешенностью, ощущая себя в походе за тем, не знаю чем, и там, не знаю где – а только в процессе. И оказалось, что это вполне комфортное ощущение, хотя, конечно, на любителя: не всем могут понравиться такие полуосмысленные качели, и тем более – легкий налет абсурда во всем происходящем.

Сюжета как такового нет, есть лишь авторское нанизывание бусин-эпизодов на зыбкую нить в смысловом тумане. Стилистика этой крошечной книги мне показалась ломкой и чуть искусственной, если не фальшивой – глубоко не нырнешь, но и на поверхности не удержишься, получается какое-то сплошное барахтанье вместо того, чтобы замирать и прислушиваться к подводным течениям смыслов (если они, конечно, там есть). Автора читаю первый раз, и пока не могу определиться со своим отношением к ней: местами возникало острое ощущение одной крови, и эти места и ощущения хотелось, но не получалось длить; местами текст казался занудным и вычурным, написанным словно бы для того, чтобы позлить читателя, желающего найти в нем какой-то авторский секрет, ее «черную кошку в темной комнате». При всей любви к таким экзистенциальнм коанам я все же считаю прочитанное книгой на один раз. Если сразу не суметь проникнуться чем-то выдуманным самим собой, перечитывать здесь нечего.

Разумеется, с формальной точки зрения главный герой не бородовед. Он культуролог, или искусствовед, или даже философ, или что-то в этом роде, но по факту — бородовед, и никак иначе, этакий шарж на европейского интеллектуала. Марион Пошманн — немка, и может себе позволить игнорировать стереотип о практичных рассудительных бюргерах, её бородовед — вздорный, импульсивный, непоследовательный, будь он настоящим человеком, был бы совершенно невыносим (жена бородоведа — святая женщина!), но, по счастью, он персонаж, и как персонаж весьма занимателен.

Некоторые книги заключают в себе отдельный мир. «Сосновые острова» не заключают в себе ничего, в том смысле, что граница между этой книгой и другими существует только условно. «Сосновые острова» состоят из цитат и аллюзий, убери их — и этой повести не станет. Да, собственно, «Сосновые острова» и есть одна большая аллюзия на 192 страницы, пригоршня воды из мирового литературного потока, и при чтении вода эта просачивается сквозь пальцы, возвращаясь к привычному течению, и кажется, что «чтение» и «течение» созвучны не просто так.

Как удачно, думала я, что до «Сосновых островов» я читала и стихи Сайгё , и «По тропинкам Севера» Мацу Басё, и о творчестве Танидзаки Дзюнъитиро имею представление, и даже, благодаря «Японским призракам» , кое-что знаю о лесе Аокигахара, и поэтому могу, не путаясь, следить за путаным маршрутом путешествующего по Японии бородоведа.

А потом подумала — ведь можно и наоборот. Можно прочитать «Сосновые острова», а потом уже лично познакомиться с Сайгё, и пройти с Басё по тропинкам Севера, и много чего ещё. Ведь чтение как-то так и работает, одна книга цепляет за собой другую, сначала букварь, потом синенькая, потом всё как в тумане, и ты плывёшь в потоке перетекающих друг в друга историй, и это прекрасно.

Марион Пошманн — не только писательница-прозаик, но и поэтесса, «Сосновые острова» — её признание в любви к коллегам из далёких краёв и давних времён, но также и подражание японским поэтическим дневниками — в такой дневник складываются письма бородоведа к жене и хайку, которые он, преисполнясь апломба и уважения, сочиняет в подражание Басё, ещё одна книжица внутри этой маленькой книги. Проза и поэзия, прошлое и настоящее, реальность и сон сливаются воедино тем больше, чем ближе бородовед подходит к цели своего пути.

Я уже говорила, что «Сосновые острова» — совершенно несамостоятельное произведение, но ведь помимо отсылок в тексте у читателей появляются и личные ассоциации. Мне «Сосновые острова» напомнили о двух книгах, одна из которых мне не понравилась, а другую я люблю.

Формально (ох уж эти формальности) «Сосновые острова», «Осьминог» Анаит Григорян (который мне не понравился) и «24 вида горы Фудзи кисти Хокусая» Роджера Желязны (которые я люблю) весьма похожи: персонаж одной с автором национальности, но противоположного пола совершает путешествие по Японии, где с ним происходит разное. И если бородовед использует в качестве путеводителя сборник Мацуо Басё, то героиню Желязны ведёт сборник гравюр Хокусая.

Про Хокусая, к слову, тоже написано немало книг. Книги — это бесконечная история.

А вы знали, что книги, подобно другим живым существам, могут дышать?

Дыхание небольшого романа «Сосновые острова» прерывистое: первые несколько глав дыхание книги сильное, временами даже яростное, напористое, читатель быстро-быстро бежит глазами по строчкам, и его дыхание учащается тоже; потом дыхание книги успокаивается, замедляется, становится размеренным, читатель успокаивается, размышляет, отдыхает, набирается сил; к середине книги дыхание становится редким, роман как будто перестаёт жить, читатель вслед этим начинает испытывать кислородное голодание и страшно зевать; в итоге дыхание книги сходит на нет, как и впечатления читателя о ней.

На мой взгляд, если воспринимать «Сосновые острова» как цельное произведение, то можно невольно огорчиться (и это отчётливо прослеживается по отзывам читателей на LiveLib). Однако если выхватывать опытным взглядом читателя «вкусные» моменты, то можно долго их смаковать, перекатывать в голове, восхищаться находчивостью автора и т. п. Выбор читательской стратегии — личная ответственность того, кто однажды открыл первую главу «Сосновых островов». Что касается лично меня, то я нахожусь на перепутье: осознавая слабость сюжетной линии, приторность философских рассуждений главного героя книги, я тем не менее продолжаю прокручивать в голове некоторые моменты романа — то вновь возвращаюсь в лес самоубийц и саркастично причмокиваю языком, то с любопытством слежу за современной трансформацией дороги японского поэта Мацуо Басё.

Есть у меня такое ощущение, что Марион Пошманн как будто надсмехается над читателем: писательница самым серьёзным тоном рассказывает о каких-то чудаковатых и зачастую нелепых вещах. Похоже, автор умело масштабирует абсурд, «каламбурит». Только предоставьте: некому профессору Гильберту Сильвестеру снится, что ему изменяет жена, а проснувшись, он психует, устраивает скандал и уезжает прочь. Действительно ли проснулся этот странный профессор? И почему его научная деятельность сводится к изучению места бороды (!) в социальных обществах разных стран и времён? В романе до гениальности абсурдно всё — и помощь одного героя другому в поиске места для совершения самоубийства; и дурацкий справочник, дающий советы о том, как и где лучше свести счёты с жизнью; и даже имя второго персонажа романа (Йоса Тамагочи) карикатурно, абсурдно…

Я в растерянности. Произведение неоднозначное. Оно странное. Однако вряд ли книга стоит того, чтобы её перечитывать.

Довольно-таки странная книга, все глубинные смыслы которой я разглядела очень вряд ли. Некий ученый-теоретик (аннотация, кстати, снова врет - в профессора Гильберт Сильвестер не вышел, всего лишь приват-доцент), увидев однажды страшный пророческий сон, с утра пораньше закатывает жене истерику и, тщательно собрав манатки, сваливает из дома в голубую даль. А точнее - в Японию. Прямиком из Германии. Почему именно в Японию? А так повелела его мятежная истеричная душа. Но, как становится понятно позже, это решение недопрофессора было продиктовано кем-то свыше, потому что именно в Японии мужик находит путь (на мой взгляд, сильно условный) к себе.
Учитывая то, что происходящее на страницах книги вызывает по большей части только недоумение, ожидать, что история может хоть сколько-нибудь понравиться, не приходится. Но, как это ни странно, исплеваться не хочется. Как бы ни бесил меня герой, какими бы странными ни казались события, в целом история даже красива.
Мне понравилось это спонтанное путешествие по стране восходящего солнца, несмотря на все его безумие. Мне кажется, автору удалось хотя бы отчасти заглянуть в глубины загадочной японской души. Нация с очень интересной культурой - чайная церемония (правда, в книге об этом лишь упоминается), своеобразная лаконичная, но содержательная поэзия, любовь к созерцанию (оказывается, японцы массово выезжают наблюдать не только за цветущей сакурой) - ко всему этому хочется прикоснуться хотя бы краешком сознания, взглянуть хотя бы одним глазком. Хотя, конечно, страсть к самоубийствам вряд ли сможет понять кто-либо, кроме самих японцев. Но все остальное захватывает и где-то на периферии сознания маячит мысль бросить все нафиг, уехать в Урюпинск и рвануть в эту самую Японию - и созерцать, искать себя, пытаться прийти к согласию - с собой и с миром. И это, пожалуй, в истории самое прекрасное.