Цитаты из книги Часть картины

Рассвета Редкие линии льют, Артиллерия Поливает поля. Мы стоим А нам в головы бьют. Нам Держаться еще до утра Дети Политических вьюг Вчера школа, сегодня — окоп. Наде Пуля прилетает в лоб Вере Под ребро угодит штык. Вчера За партой строчили, Я и ты. Друг мой, Глаза открой и люк. Утром В атаку пойдём и вдруг По флангу ударим, и враг Побежит, пуля за пулей Ружье ко штыку, И песня Прикроет полет. Беспилотников в тыл И слава О нас поет: Надя, Вера, Я и ты. А где же Любовь?

На столе уже поджидал букет — единственный за сегодня, к счастью. Десяток красных роз. Она поморщилась: никогда не любила именно эти цветы. Ей казалось, что красные розы всегда кричат: об отсутствии фантазии, о желании угодить, о неуместной сентиментальности.

— Ее называют горой самоубийц, — она кивнула в ту сторону. — Почему? — Альпинисты часто срываются. Там с одной стороны пологий подъем, а с другой скала. Вот со скалы и летают. Бывает, за сезон по несколько человек убивается. Там правда очень высоко. — Плохое название. Все-таки несчастный случай — не самоубийство. — А я думаю, что если ты идешь со снаряжением в место с таким прозвищем, то это не только случай, но и выбор.

— Разве так правильно? — Софья Львовна, мы про цель, не про средства, понимаете? Пусть лучше один у нас посидит, чем десятки полягут. Она только закусила губу. — Вы не первый, кто это мне говорит. Вот только мне кажется, что что-то с этой логикой не то.

Дима. Мама говорит, что люди интеллектуального труда должны платить за свои привилегии. Вы работаете в безопасности, тепле. Вас уважают. Вам доверяют. От вас нужно только честно выполнять свои обязанности. Когда вы перестаете это делать, общество перестает давать вам привилегии.

Появляется Егор в клетчатой рубашке и с большим стаканом кофе, на котором маркером написано «Иностранный агент». Елена Георгиевна (почти швыряет ему распечатку регламента). Будьте добры, ознакомьтесь. Вон ваше место. Туда и идите. Тычет в дальний угловой стол с табличкой «Наблюдатель», отгороженный спортивными снарядами. Егор. Серьезно, за козла посадите? Елена Георгиевна (тихо, но так, чтобы он услышал). Так вам не привыкать за козлов сидеть.

— Есть же в этом доля истины. Кто умеет, тот делает, кто не умеет, тот учит. — Кто не умеет учить, тот руководит? Бросьте, Софья Львовна. Во всем этом есть лишь крупица правды, которая, впрочем, и бьет наотмашь.

Чтобы убить царя — не человека, царя, — надо выдавить из себя не только раба, но и героя. Нам не нужны герои, революционеры, террористы. Это все устарело. Это все не из нашего времени. Не из нашего века. Нам нужен не герой, а общество. Свободное общество, понимаете?

Неужели, чтобы перейти тот самый рубеж, оказаться своей среди "настоящих взрослых", непременно нужно стать родителем?

Папа, почему вы с мамой ссоритесь?
Потому что нам не все равно. Ссориться не плохо. Плохо, когда мы перестанем разговаривать.

Картина семейного счастья складывается из таких вот мелочей, которые копятся и копятся, пока семья не идет трещинами, рассыпаясь, усыхая до того самого «брака», которым хорошее дело не назовут.

Здесь же она не знала, как встать, куда смотреть, как держать руки, — чувствовала себя как на школьной фотосессии, которые всегда недолюбливала. Фотограф всегда пытался как-то ее растормошить, но с ней эти фокусы срабатывали наоборот: она деревенела и тупела от все более раздраженных окриков.

Вы должны защищать систему, а вместо этого дискредитируете ее и позорите нас всех.

Пункта охраны на втором выходе не было, зато был считыватель, открывающий дверь изнутри по пропуску, — на случай пожарной тревоги. Софья прижала пропуск и толкнула дверь — не поддалась. И еще раз. Тут она увидела: на двери висел большой замок. Видимо, чтобы в случае прихода настоящих террористов точно никто не смог спастись. Вопрос только в том, кто тут настоящий террорист?

Даже неуместный жест можно исправить уместными словами.

Это она в себе и ненавидела: чем ближе к ней кто-то оказывался, тем чаще она давала волю той вспыльчивости, которую при других завязывала в мусорный мешок и складировала, не сортируя, где-то в глубине себя, где та все копилась, заванивалась, дырявила мешок и все равно пробивалась наружу.