Цитаты из книги Часть картины

Николай Александрович, вы же историк. Перовская убивает одного царя, а взамен получает того, кто затянет веревку на шее потуже. Фанни Каплан идет убивать Ленина, чтобы приблизить социализм, а что происходит затем? Вы же историк, вы знаете, что так это не работает. Бомбой, пулей, ядом левиафана не убьешь, лишь сделаешь сильнее. Так можно убить живого человека, занимающего это место, но не царя. Царь останется — просто на этом месте окажется другой, теперь уже подозрительный, напуганный и оттого куда более опасный. Он даже может перестать называться царем — суть не изменится, он все тот же царь, только с чуть иными основаниями для властвования. Царь бессмертен и многолик. Чтобы убить царя — не человека, царя, — надо выдавить из себя не только раба, но и героя. Нам не нужны герои, революционеры, террористы. Это все устарело. Это все не из нашего времени. Не из нашего века. Нам нужен не герой, а общество. Свободное общество, понимаете? Все остальное — это подмена понятий, иногда подмена кровавая, но всегда бессмысленная. Вот где наша война, наше поле боя, но боя ненасильственного. Растить людей свободных, думающих и небезразличных. Понимающих, что мы не часть картины — мы сами и есть эта картина. Это мы ее пишем. Это наша картина. А чем вы ее хотите писать?

Елена Георгиевна (рявкает). Уважаемый, вы здесь вообще зачем? Полицейский (оживляется). Следить же ж. Вот только два года назад мы брали на месте такую — знаете, как раз учительницу. Так ее в колонию-поселение на пять лет, представляете… Конечно, у всей комиссии потом головы полетели… Елена Георгиевна (цедит). Максим Антонович… Полицейский (понижает голос). У-у-у-у, знаете, Максим Антонович в таких случаях всегда говорит, что его и рядом не было. Вы думаете, кому-то надо в такое лезть? Им даже полезно, чтобы где-то нарушения выявили. Елена Георгиевна. Зачем это? Полицейский. Ну, как? Если совсем без нарушений, то подозрительно, так ведь быть не может. Шуметь начинают, возмущаться. Вот и хорошо, если показательно кого-то за руку схватить и наказать. Хотите, я щас метнусь, отпечатки на месте снимем? Мне и премию дадут…

— Для меня в свое время это стало откровением, но я и правда люблю свою работу. Люблю приходить в класс и открывать учебник. Люблю встречать новых ребят. Люблю видеть, как они меняются и взрослеют, как выпускаются и уходят. Люблю понимать, как по-разному они читают одни и те же тексты. Люблю школьную программу и люблю делать так, чтобы ее любили другие. Вот, что я люблю. Вот, о чем думают многие, когда идут работать в школу. Большинство учителей просто хочет учить, понимаешь? Не писать бесконечные планы и отчеты. Не сгонять детей на митинги, а родителей на выборы.

В окне директорского кабинета мелькнул свет — наверняка от телефона. Во время собрания ей было жаль Елену Георгиевну, которая металась от одного родителя к другому, приговаривая бесконечное «нас же записывают». Сейчас она наверняка распустила тугую косу, которая стягивает в ней все живое, достала коньяк, который прячет на верхней полке шкафа за статуэткой пеликана и, спрятавшись от камер, пьет его из обычной чайной кружки у окна, не включая свет. Как и положено одинокому человеку, Софья развлекала себя сама, изобретая истории о знакомых людях, — в ее картине Елена Георгиевна была той самой не очень-то сильной женщиной, что плачет у окна.