– Это фюрер её забрал?
Вопрос удивил обоих, а Папу заставил подняться на ноги. Он поглядел на коричневорубашечных парней, подступивших с лопатами к груде золы. Ему было слышно, как врезаются лопаты. Следующая ложь зашевелилась у него во рту, но дать ей выход Папа не смог. Он сказал:
– Да, наверное, он.
– Я так и знала. – Слова брошены на ступени, а Лизель почувствовала слякоть гнева, что горячо размешивалась в желудке. – Я ненавижу фюрера, – сказала она. – Я его ненавижу!
Что же Ганс Хуберман?
Что он сделал?
Что сказал?
Наклонился и обнял свою приёмную дочь, как ему хотелось? Сказал, как опечален всем, что выпало Лизель и её матери, что случилось с её братом?
Не совсем.
Он стиснул глаза. Потом открыл их. И крепко шлёпнул Лизель Мемингер по щеке.
– Никогда так не говори! – сказал он тихо, но чётко. Девочка содрогнулась и обмякла на ступеньках, а Папа сел рядом, опустив лицо в ладони. Его легко было принять за обычного высокого человека, неуклюже и подавленно сидящего где-то на церковном крыльце, но всё было не так. В то время Лизель не имела понятия, что её приёмный отец Ганс Хуберман решал одну из самых опасных дилемм, перед какой мог оказаться гражданин Германии.