Цитаты из книги The Book Thief

Таково было начало самого чудесного на свете Рождества. Мало еды. Никаких подарков. Зато у них в подвале был снеговик.

Небо сегодня синее, Макс, и на нём большое длинное облако, оно растянуто как веревка. А на конце у него - солнце, как жёлтая дырка...

Нельзя же вот так сидеть и ждать, пока тебя не догонит новый мир. Надо пойти и самому стать его частью.

Людям нравиться немного полюбоваться разрушением.

Мамер походил на бочку и смотрел на мир двумя пулевыми дырками. Зубы у него теснились во рту, как толпа болельщиков на футболе.

Ему было двадцать четыре, но он еще не разучился фантазировать. — В синем углу, — начинал он негромкий комментарий, — чемпион мира, арийское чудо — фюрер! — Вздохнув, Макс поворачивался в другую сторону. — А в красном углу — еврей, крысолицый претендент — Макс Ванденбург.

Казалось, ему доставляло удовольствие звать Лизель "жепочёской". Одна из радостей детства.

Как можно подарить человеку кусок небо ?

Боязнь не увидеть главного схлынула, когда Лизель нашла брешь в телах и сквозь нее увидела холм греха, все еще нетронутый. Его тыкали, поливали и даже плевали на него. Он показался Лизель никому не нужным ребенком, брошенным и растерянным, бессильным изменить свою участь. Никому он не нравится. Взгляд в землю. Руки в карманах. Навеки. Аминь.

Кровь высохла у Лизель в жилах. И раскрошилась. Лизель чуть не рассыпалась на куски прямо на крыльце.

Меня выручает одно умение - отвлекаться.

Удары их сердец наскакивали друг на друга, сминая ритм. Свое Лизель пыталась съесть. Вкус сердца во рту не очень-то бодрит.

По крайней мере, этот старик умрет как человек. Или хотя бы с мыслью, что он был человеком. Я? Я не очень уверен, что это так уж здорово.

Время от времени им попадался человек, упорно бредущий сквозь туман, чаще всего - однословный. Они всегда выкрикивали имя. Иногда - Вольфганг. - Вы не видели моего Вольфганга? Они оставляли отпечатки своих рук на Гансовой робе. - Стефани! - Ганси! - Густель! Густель Штобой! Плотность редела, и по разбитым улицам хромала перекличка, иногда кончавшаяся пепельными объятиями или коленопреклоненным воем скорби.

Жизнь изменилась самым диким образом, но им непременно нужно было вести себя так, будто ровно ничего не произошло. Представьте себе, каково улыбаться, получив пощечину. Теперь представьте, каково это 24 часа в сутки.

Несколько мгновений Лизель смотрела на его лицо. Потом легла, привалилась к Папе, и они вместе заснули — глубоко под Мюнхеном, но где-то на седьмой грани игрального кубика Германии.

Они взирают, как девочка и потайной еврей спят, ее рука у него на плече. И дышат. Немецкие и еврейские легкие.