Цитаты из книги The Book Thief

- Ну как? - спросил Руди.
Дизель разглядывала его основательно. Обошла кругом и пожала плечами.
- Неплохо.
- Неплохо! Я выгляжу гораздо лучше, чем неплохо.
- Ботинки подкачали. И рожа.

- Господа, во-первых и в-главных, пусть бой будет честным. Если конечно, герр Гитлер, вы не начнёте проигрывать. Если же такое случится, я вполне охотно закрою глаза на любые бесчестные приёмы, к коим вы прибегните, дабы размазать по рингу этот кусок еврейской вони и грязи. Всё ли ясно?

Звуки борений очередного ученика в коридоре не особо веселили, но то, что там кто-то другой, если не утешало, то, по крайней мере, приносило облегчение.

- Езус, Мария и Йозеф - заскулил Руди. - Я весь в говне!

Любила и ненавидела лучшего друга Руди Штайнера, что совершенно нормально.

Время от времени мужчина или женщина – да нет, то не были мужчины и женщины, то были евреи – находили в толпе лицо Лизель. Они обращали на нее свое ничтожество, а книжная воришка только и могла, что смотреть в ответ долгий неизлечимый миг, пока несчастные не пропадали из виду. Ей оставалось лишь надеяться, что они видят всю глубину скорби в ее взгляде и понимают, что эта скорбь неподдельна и не мимолетна.

Это был год, стоивший целой эпохи, как 79-й или 1346-й — да и многие другие. Что там коса, чёрт побери, там была нужна метла или швабра. А мне — отпуск.

Смерть

Иногда в голосе Макса Ванденбурга звучал юмор, хотя материальность этого голоса была сродни трению: будто камнем тихонько терли по огромному валуну. Местами его голос был глубок, местами расцарапан до дыр, а местами крошился совсем. Глубже всего он был в сожалении, а обламывался на кончике шутки или очередного Максова самоосуждения.

Книжная воришка поднялась и тщательно шагнула к библиотечной двери. Дверь возразила тихо и несмело.

У них за спинами собиралась и росла толпа, чье дыхание и фразы липли к спине Лизель.

Недели снашивались, а фрау Хольцапфель даже не начала оправляться. Когда Лизель приходила читать, старуха в основном смотрела в окно. Слова у нее были тихие, почти неподвижные. Всю грубость и враждебность из ее лица выкорчевало.

Между облаками бродила луна. Пара километров света.

Решимость испарилась, и хотя он еще созерцал воображаемую славу своей воровской жизни, девочка видела, что он уже не верит в нее. Он старался поверить, а это никогда не сулит ничего хорошего.

Когда она шла по мосту, за тучами уже закопошились слухи солнечного света.

Небо там белое, но быстро пачкалось. Как всегда, оно превращалось в громадную холстину. Сквозь него сочилась кровь и заплатками возникали облака, грязные, как отпечатки ног в тающем снегу.
Ног? — спросите вы.
Да, интересно, чьих же.

Когда Лизель нагнала вернувшегося солдата, тот попробовал завязать беседу. Наверное, пожалел, что проговорился Розе, и теперь хотел скрыть ошибку под ворохом новых слов.

У него за спиной застонало и качнулось какое-то строение.
Оно рухнуло лицом вперед, и край замер в нескольких метрах от Гансовых пяток. Цемент пах, как новенький, на солдат помчалась стена пыли.
— Gottverdammt, Хуберманн! — Голос выпутался из языков пламени. Тут же следом выскочили трое мужчин. Глотки у них забило пеплом. Даже когда забежали за угол, подальше от центра обвала, дымка рухнувшего здания потянулась за ними и туда. Белая и теплая, кралась по пятам.

Ее босые ноги отчитывали пол.
Сквозняк сопел в рукава пижамы.
Лизель шла сквозь тьму коридора к молчанию, которое только что было шумным, навстречу нити лунного света, стоявшего в гостиной. Но вот остановилась, чувствуя наготу своих лодыжек и пальцев.

Сначала наказанием для Ганса была совесть. Его травила мысль, что он неосознанно выволок Макса Ванденбурга на поверхность. Лизель видела, как совесть лежит подле Гансовой тарелки, когда он, не притрагиваясь к еде, сидел за столом, или стояла рядом на мосту через Ампер. Ганс больше не играл на аккордеоне. Его серебряноглазый оптимизм получил рану и обездвижел.