Max Perkins: Editor of Genius

У каждого, кто занимается литературой, наступают периоды, когда они устают от жизни. И это именно то время, когда они с большой вероятностью подсядут на спиртное.

Начав с Фицджеральда и продвигаясь дальше с каждым новым автором, он постепенно менял традиционное представление о работе редактора. Он искал авторов, которые пусть и не были так уж «надежны» в плане стиля и содержания своих текстов, но осмеливались говорить новое о новых ценностях послевоенного мира. Таким образом, как редактор он сделал больше, чем просто отразил стандарты своей эпохи. Он сознательно влиял на них и менял их благодаря новым, опубликованным им талантам.

"Их величайшая красота в том , – писал Перкинс, – что они живые. Девяносто процентов историй появляются на свет путем процеживания жизни сквозь средненькую литературу. Ваши же, как по мне, растут прямиком из самой жизни. Это же касается стиля и языка. Они очень злободневны. Свободны от связи с прошлым, которую так любит большинство писателей… к их же неудобству. Эти отрывки – знак для меня, что вы созрели как творец малой прозы."

Максвелл Эвартс Перкинс не был известен широкой публике, но в книжном бизнесе был важной фигурой, своего рода героем. Он был квалифицированным редактором и в молодые годы открыл несколько великолепных новых талантов, таких как Ф. Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй и Томас Вулф. На них он и построил свою карьеру, бросив вызов устоявшимся вкусам старшего поколения и устроив настоящую революцию в американской литературе.

Так же, как я не вижу причин для кого бы то ни было писать так, как ему хочется, не вижу причин читать то, что из этого получается.

Люди не понимают, потому что осмыслить могут только то, к чему привыкли.

Самое лучшее на свете - ложиться спать уставшим.

Не женатый мужчина - трус. Равно как и замужняя женщина

Величие человека зависит от того, как мало он хочет

Ни один папа  не может по-настоящему веселиться без своих детей

[про "Войну и мир"]
«Каждый раз, когда я читаю эту книгу, мне кажется, что она становится еще больше, чем прежде, и все ее подробности вдруг обретают новые смыслы. Я всегда стараюсь внушить интерес к ней и другим людям, но, похоже, их уже в самом начале пугает огромное количество персонажей с незапоминаемыми именами», — писал Перкинс Голсуорси

Я горжусь своими успехами не в том, что мне нравится, а в том, что мне не нравится

В течение тридцати секунд роман Бурджейли был полностью проанализирован, были выявлены два главных недостатка и предложены решения для их устранения. Автор вдруг понял, что Макс Перкинс обладает "непогрешимым чувством структуры", а также то, что для него возможность обнаружить нового молодого писателя и заняться редактированием его произведения была уже не сложной и интересной задачей, а обычной рутиной.

"... Более того, я считаю что редактор должен сохранять анонимность. Он не должен занимать важное место или быть известным благодаря этому, ибо важное место в его жизни должны занимать писатели..."

"Мне говорили, что Перкинс любит, когда к нему заявляются начинающие писатели с большими рукописями. А моя была совершенно огромной. Я была молодой и робкой и не была уверена в том, что на мой текст когда-либо взглянет хоть кто-то значительный, хотя Вальдо Пирс и заверял меня, что, когда Макс берется что-то читать, никогда не бросает", - вспоминала миссис Уэстон.

Позже Марсия Девенпорт сказала Малкольму Коули:
"Все, что делает Макс, направлено на общий эффект, который производит книга... Он верит в ваших героев, для него они становятся совершенно реальными. Он может взять абсолютный хаос и соорудить из него эшафот, на котором вы затем построите себе дом. Его основное блюдо - огромная куча времени, полная агонии и замешательства".

"Он никогда не предлагал изменить ни единого слова, если только это не была какая-нибудь очевидная ошибка, - вспоминал Смит. - Вместо этого он рисовал скромные уголки красным карандашом, отмечая начало и конец отрывка, который иногда растягивался на несколько страниц, и робко спрашивал, не будет ли мне угодно рассмотреть возможность удалить эту часть".

Чем яростнее она сражалась за спасение его души, тем отчаяннее Макс сопротивлялся. Это была какая-то новая версия вечной битвы его молчаливого спокойствия и ее бурного энтузиазма.