Max Perkins: Editor of Genius

Единственный мой уровень теперь - тот, до которого в смогу дотянуться. Если не смогу - уйду.

Если уж я и несу чушь, - писал он, - то хотел бы, чтобы это осталось между нами.

Время ложиться спать было его любимым временем - те несколько минут до погружения в сон, когда он мог «бежать за своими мечтами».

Девяносто процентов историй появляются на свет путем процеживания жизни сквозь средненькую литературу.

Это был пример двух качеств, отличающих любого профессионального редактора: возможность различить хорошую книгу между ошибками, какими бы жуткими они ни были, и упорство, необходимое, чтобы продолжить работать ради потенциала книги, преодолевая все трудности.

И таким образом, в посвящении значилось:
"МАКСВЕЛЛУ ЭВАРТСУ ПЕРКИНСУ
Великому издателю, храброму и честному человеку, который поддерживал автора в период сомнений и горького отчаяния, не позволяя ему поддаваться. Работа, известная как "О времени и о реке", посвящается ему в надежде, что она, возможно, достойна его преданности и заботы, которую он, мой бесстрашный и непоколебимый друг, подарил каждому слову этой работы и без которого она никогда не была бы написана".

Элизабет Леммон вспоминала и другой случай, при котором сам Перкинс не присутствовал:
"Скотт представил меня Арчибальду Маклишу и сказал: "А вот она раньше была подружкой Макса Перкинса", намекая, что теперь я его подружка. Но, бога ради, кто, зная Макса Перкинса, может согласиться стать любовницей Скотта!"

В ослепительном свете популярности, увы, многочисленные ошибки в тектсе остались незамеченными.

Позже Голсуорси сказал одному своему другу, что Перкинс был самым интересным американцем, которого ему доводилось знать.

Перкинс всегда представлял себе Лондон как некое «серое, унылое место, переполненное жесткими, холодными людьми», и к своему удивлению обнаружил, что ошибался («Видите, что со мной сделали книги!» – писал он Элизабет).

Позже в автобиографическом эссе «Дом автора» Фицджеральд обратился к вспыхнувшему у него еще в детстве самолюбию и написал: «Я верил в то, что никогда не умру так, как остальные люди, и что я вовсе не сын своих родителей, а сын короля – короля, который правил всем миром».

Для Скотта кинобизнес был гламурным мирком на другом конце радуги, куда он обычно отправлялся на поиски очередного горшочка с золотом.

Скотт однажды рассказал ему [Хемингуэю], как написал несколько рассказов и они казались ему вполне годными, пока он не решил переделать их ради продажи, потому что точно знал, какие повороты сюжета нужны, чтобы их захотели купить журналы. Такое жульничество шокировало Хемингуэя, и он сказал, что так ведут себя только шлюхи.

Имела место и другая проблема, о которой не говорили вслух, связанная с Максом. Она была близка многим издателям, чьи авторы становились их друзьями и чьи друзья иногда становились авторами – возникала почти кровосмесительная путаница, а в результате появлялись либо невероятно прекрасные книги, либо ужасные трудности.

[Хэдли, жена Хемингуэя]: Я поняла, что превратилась для Хэма в дополнение и он искал кого-нибудь, кто сможет его вдохновить. Иногда люди просто становятся чересчур близки.

[Перкинс о Хемингуэе]: Для книг такого характера можно выделить две позиции: первая заключается в том, что порок нельзя демонстрировать в чистом виде, так как это было бы неприятно, а вторая – в том, что именно поэтому такая демонстрация и имеет вес, так как все то, что отвратительно и ужасно обречено на ненависть. Но если порок игнорировать и скрывать, он покрывается соблазнительным блеском. И до сих пор непонятно, какая из этих позиций вернее.

[Гертруда Стайн]: Позже, беседуя с Хемингуэем, она подчеркнула:
– Вот кто вы на самом деле. Все молодые люди, побывавшие на войне, – потерянное поколение.

[О "По эту сторону рая]: Это все равно что сундук с камнями, где среди дешевых подделок и милых камешков скрываются чистые и бесценные. А “Великий Гэтсби”, несомненно, стал его бриллиантом, ограненным так искусно и тонко, что равного ему до сих пор не видел никто в Америке.

[Из письма дочери о "Войне и мире"]: В ней присутствует самый интересный человек в истории литературы, не считая Гамлета, – князь Андрей. Как бы мне хотелось, чтобы каждая из вас, если уж придется, нашла себе в мужья именно такого князя Андрея. Пусть даже он и бывает насмешливым и нетерпеливым.

[Из письма Фитцджеральда]: Но Гэтсби все же крепко засел в моем сердце. Я носил его там очень долго, затем потерял, но теперь чувствую, что вновь обрел его.