By Nightfall

И в это мгновение он понимает: он хочет (должен) совершить этот безответственный и аморальный поступок — подарить этому мальчику свободу и право навлечь на себя беду. Он хочет совершить эту жестокость. Или (более мягкая и добрая версия) не хочет подтверждать свою лояльность царству благоразумия, всем этим порядочным и ответственным людям, которые регулярно ходят на нужные вечеринки и продают произведения искусства, изготовленные из строительных досок и обрезков ковролина. Он хочет хотя бы какое-то время пожить в другом, более темном и порочном мире: Лондоне Блейка, Париже Курбе, в тех промозглых и антисанитарных местах, где добропорядочность была уделом посредственностей, в принципе не способных создать ничего гениального. Видит Бог, Питер не гений, и Миззи тоже не гений, но, может быть, вместе они хотя бы могли немного отклониться от привычных маршрутов.

— Ты знаешь, кто я?

— Кто?

— Никто. Обычный человек, как все.

— Брось.

— Я все понимаю — а кто, собственно, не обычный человек? И, вообще, сколько дикой претенциозности в самом этом стремлении быть не как все, но я хочу тебе сказать, что на меня так долго смотрели как на кого-то особенного, и я так долго старался быть кем-то особенным… Но на самом деле я совершенно обыкновенный, может, и не глупый, но и не слишком умный, не духовный и, по-видимому, не способный к сосредоточенности. Мне кажется, сам я смогу все это вынести, но я не уверен в окружающих.

Что-то происходит между ними. Питер понимает, что Миззи понимает, что оба они стараются как умеют, и оба терпят поражение — у Миззи не получилось пережить нечто судьбоносное в саду камней, а Питер не сумел найти художника, способного губить и воскрешать. Они оба подошли довольно близко, они оба пытались — видит Бог, пытались, — но вот они здесь, в саду богатой дамы, двое мужчин, не до конца понимающие, как они здесь оказались, и совсем не понимающие, что делать дальше, кроме как вернуться к тому, чем они занимались до этого, что в данную конкретную минуту ощущается как невыносимое.

Теперь он в Финансовом районе, в Мире Огромных Зданий, где — кроме, пожалуй, фондовой биржи — абсолютно непонятно что происходит. Нет, то есть понятно, что все это как-то связано с финансами, но приблизительность наших представлений, очевидно, вполне сопоставима с Миззиными идеями о некой работе "в области искусства". Посмотрите на все эти цитадели, будь то "Новый Музей" или вот этот циклопический монолит восьмидесятых, мимо которого он сейчас проходит. Не эта ли умышленная непроницаемость и неприступность, не эта ли головокружительная многоэтажность и заставляет молодых и неопытных стоять, задрав головы у подножия здешних каменных монстров, мечтая о том, чтобы что-нибудь там делать.

Миззи сидел перед священными камнями. Теперь ему хочется быть частью того, что подарит ему признание.

и на какое-то мгновение он испытывает пронзительную любовь к Миззи, к самому Миззи, и к гибнущему миру, и к девочке в зеленой кожаной куртке, которая разглядывала акулу, и к трем ведьмам, которые хотят его сожрать (откуда это? "Макбет"?), и к Би, когда ей было два или три года, и она, споткнувшись, скатилась с лестницы и, хотя - слава Богу - ничего не сломала, ужасно испугалась, и он прижал ее к себе и шептал ей на ухо всякие утешительные слова до тех пор, пока все опять не наладилось, до тех пор, пока ему не удалось все исправить.