Цитаты из книги Западня

Но они вышли не сразу. Ей хотелось пойти поглядеть на перегонный куб из красной меди, работавший за дубовой загородкой, в застекленном, светлом, маленьком дворике. Кровельщик пошел с нею и стал объяснять, каким образом это устроено. Он показывал пальцем на различные части аппарата и обратил внимание Жервезы – на огромную реторту, из которой тоненькой прозрачной струйкой вытекал спирт. Перегонный куб со своими замысловатыми приемниками, с бесконечными, извивающимися змеевиками выглядел мрачно. Над ним не поднималось ни единого дымка; только где-то внутри слышалось тяжелое дыхание, какой-то подземный храп, словно некое угрюмое, немое и мощное существо совершало тут среди бела дня неведомое черное дело. Тускло отсвечивая медью, без вспышек, без блеска перегонный куб продолжал свою глухую, мертвенную работу, – тихо струился спиртной пот. Эта медленная, упорная струя, казалось, должна была в конце концов заполнить все помещение, вылиться на внешние бульвары и затопить огромную яму – Париж. Жервеза вздрогнула и отодвинулась.

Жервеза с трудом удерживалась от рыданий. Она старалась облегчить ребенка, и так как одеяло сбилось, хотела поправить постель. Тогда открылось бедное маленькое тело умирающей. Лали лежала совсем нагая; вместо рубашки на ней был какой-то обрывок кофты. Да, совсем нагая, в кровавой и скорбной наготе мученицы. У нее совсем не оставалось мяса, кости торчали, едва обтянутые кожей. По бокам тонкие синея полосы, следы кнута, спускались до самых икр. Черное пятно опоясывало левую руку, точно след тисков, раздробивших эту нежную, тонкую, как спичка, ручонку. На правой ноге зияла плохо закрывшаяся язва, след жестокого удара, бередившийся каждое утро во время возни по хозяйству.

— Г-жа Купо, — пробормотала малютка, — пожалуйста…

Она старалась натянуть на себя одеяло своими слабыми ручонками, застыдившись отца. Бижар, бессмысленно уставившись на труп — дело своих рук — по-прежнему мотал головою с видом отупелого животного.

— Огюст, оставь меня, ты их разбудишь, — просила она, сложив руки. — Перестань. Другой раз… Не здесь, не при дочери…

Но он молча улыбался и медленно поцеловал ее в ухо, как целовал когда-то, чтобы раздразнить и оглушить ее. Она лишилась сил; в ушах шумело, дрожь пробегала по телу. Но все-таки попыталась еще раз добраться до кровати. И должна была отступить. Не было никакой возможности, такая мерзость, такая вонь, — ее самое вырвало бы на кровати. Купо, усыпленный хмелем, дрыхнул точно на перине, как мертвое тело. Заберись хоть вся улица к его жене, он бы не шелохнулся.

— Тем хуже, — бормотала она, — он сам виноват, я не могу… Ах, Боже мой! Боже мой! Он не дает мне лечь в постель, у меня нет больше постели… Нет, я не могу, он сам виноват!

Она дрожала, теряла голову. И в то время как Лантье тащил ее в свою комнату, лицо Нана появилось за стеклянной дверью комнатки. Девочка проснулась и тихонько встала, заспанная, в одной рубашонке. Она увидела отца, валявшегося в своей рвоте; потом, прильнув лицом к стеклу, поджидала, пока юбка матери исчезла в комнате жильца. Она сохраняла серьезный вид. Большие глаза порочного ребенка светились чувственным любопытством.