Большая родня

В книгу сложно втянуться. Может, виной всему нехилый размер, может, непривычный язык с кучей сельскохозяйственных терминов, объяснение которых сложно представить городскому жителю, и вставками украинской речи, перевода к которым не прилагается. Да и начинается книга с не самого простого момента истории нашей страны. Смерти, подлости, гражданская война...
И лишь когда более или менее налаживается жизнь простых крестьян, когда меньше становится средь них наймитов, когда они становятся хозяевами своей земли становится интереснее читать, наблюдать не только за борьбой классовой и устройством молодого государства, но и за жизненными перипетиями героев, за простой жизнью сельского человека, за любовной линией, хотя она здесь весьма своеобразна и местами непонятна, ибо много опущено в угоду восхвалению молодых созов или плетению интриг кулаками. Все же развитие государства и советского человека в целом автору важнее, чем биографии отдельных людей. Вроде и есть главные герои в книге, но через них и показано изменение уклада жизни всего общества, их печали часто связаны с самыми тяжелыми периодами жизни общества.
И меняются эти герои вместе с жизнью. Вот уже вечный наймит Варивон стал бригадиром и пытается обскакать бывшего середняка Дмитрия, причем не чурается и идеи его присваивать, и книги раздаривать. И вроде неприятно такое читать, но видно, что не задевает это Дмитрия, ведь они стараются для общего дела больше, чем для себя. И непонятен такой подход бывшим кулакам, им бы все деньги горести и на всем экономить, и поэтому не понятно с чего это крестьяне стали одеваться не в домотканную одежду, да еще и детей своих учиться отправляют. По мнению Сафрона учеба нужна только для того, чтобы больше не копаться в земле, найти работу попроще, будто не видит он как эти студенты на каникулах трудятся в селе, в поле...
Про войну читать несказанно тяжелее, чем о мирных соревнованиях между колхозами, агрономьих ужимках и пожилых проверяющих. Чувствуется, что не будь войны многого бы достигли колхозники. Никогда такого не ощущала, а тут прям чувствуется надлом, произошедший когда началась война. Истерзанные поля, потерянный скот и сады, развороченные снарядами... И война приносит не столько людские потери, как ломает устоявшийся уклад жизни, разрушает плоды человеческих трудов. Еще и воевать толком не начали, а уже горестно, что не соберут рекордный урожай, не будут соперничать за количество сданного зерна, не построят село с голубыми крышами... И то, про что было тяжело читать, а иногда и не понятно зачем вообще начали говорить об этих видах зерна или ухищрениях выращивания той или иной культуры, становится таким приятным и важным и вспоминается с теплом. Даже проделки "кулаков", раздражавшие и пугавшие, кажутся детским лепетом, в сравнении с их новым размахом...
Читаешь и переживаешь за героев, с которыми породнился за предыдущий том. Замирает сердце, когда отлетает голова Григория, хотя и недолюбливала его падкость на женщин в предыдущем томе, когда стреляют в Югину... Появляются новые герои, только вот не знаю почему, не удается так волноваться за них, как за колхозников из прошлого тома. На сердце не спокойно и начинаешь злиться на автора, рассказывающего о ком угодно, но ни о семье Горицвета или о нем самом, ни о Варивоне, ни о Григории, на худой то конец!
Потом, правда, понимаешь, что все для тех же целей: показать картину целиком, свести этих новых героев с уже известными и полюбившимися и через них поднять старых героев на новые высоты, изменить их морально или духовно и научить чему-то новому, улучшить.
Не привычно было читать о партизанах, их иногда такой внезапной и не спланированной, казалось бы деятельности, а не о армии, взводах, командирских приказах... С другой стороны показалась война, увидели, как воевали даже женщины и дети, ведя подрывную деятельность в тылу врага, не жалея своих жизней.
Единственное, что неприятно резало глаз - отношение к безотцовщинам. Ведь виновата в этом война, а не они сами, но почему-то обзывал их автор последними словами, возвышая детей, родившихся до войны.
Ещё одним минусом книги можно считать непонятное течение времени, в котором легко путаешься. Вот вроде вспоминают "далёкий" двадцать первый, а тут вот умирает Ленин. Или получается Дмитрию в 21-ом было шестнадцать, а в январе двадцать четвёртого он уже старший товарищ восемнадцатилетнему Григорию. Не так уж он и старшего того Григория получается. Или с войной такая же непонятка, перескакивая от героя к герою мы вроде возвращаемся назад, а встречаются между собой герои из как бы будущего и прошлого...
В целом же книга больше всё же понравилась, подняла настроение своими описаниями нив и полей, рассказами о тёплом лете, яблоках и урожае. Хотя конечно, период описываемый в книге был не самым простым для нашей страны (как я уже писала выше), так что простая жизнь героям и не светила... Так что страдали периодически все: и герои, и читатель, и, наверное, автор...

Поднялась, раскрылатилась свежая зимняя ночь над посёлком Мурино, что подпирает округлым боком город Трёх Революций. Выпросталась из туч бледная луна, стряхнула с тяжёлых кос звёздную пыль и расстелила в морозном небе лучи, как праздничные льняные дорожки. Край одной из лунных дорожек протянулся в окно, коснулся сурового, мужественного лица Ивана, обметал белизной высокие уральские скулы, ожёг опущенные веки холодным пламенем. Дрогнул Иван ресницами, открыл глаза, потряс тяжкой со сна головою, но наваждение не исчезало.
Жена его Анна сидела, склонившись над книгою. Масляно-жёлтый свет настольной лампы освещал её усталое, тронутое неизвестной ему заботой лицо, выхватывал из темноты согнутые плечи. Знал Иван, что за боль терзает душу молодицы второй год подряд. Состоит Анна в кружке чтецов Долгой прогулки, просиживает ночи над книгами, слепит сияющие голубизной глаза.
Встал Иван тихонечко, стараясь не скрипеть половицами, не мешать жене, не разрушать чарующей власти, которую, как он знал, имеют над ней хорошие книги, подошёл сбоку, опустил тяжёлую рабочую руку на натруженные плечи. На пожелтевших страницах книги клубились строчки, мелькали знакомые слова: кулаки, колхозы, революция... Тяжело, должно быть, приходилось теперь молодице. Вспомнил Иван, что шутя назвал свою жену "плодом перекрёстного опыления Революции". Один прапрадед Анны был председателем колхоза, и его отравили кулаки, другой сам был раскулачен, одна из прапрабабок танцевала с шифром на балу у императрицы, а другая едва не была расстреляна карателями за связь с партизанами.

• Как тебе книга, Анна?
• Ты же знаешь, я любитель советской литературы, но, однако же, не все книги одинаково полезны. Писал бы Стельмах о природе, как Пришвин, цены бы ему не было. В один ряд с обожаемым Паустовским поставила бы его, не задумавшись. Но ему, к сожалению, не давала покоя слава Джона Голсуорси. Ну или Льва Николаевича, не в ночи будет помянут, Толстого. Решил зарядить сразу и масштабненько.
• И что вышло?
• Вышло вот это, трясця его матери. Несчастная любовь на фоне колхозных полей. Страдания Григория Шевчика. Жизнь Дмитрия Горицвета. И ещё с десяток совершенно невыпуклых персонажей с трудно запоминающимися именами.
• Но там же вроде бы про войну было?

• Про войну. Про партизан. С ужасами вроде сожжённых заживо детей. Но - не тронуло. Хоть книга и длинна, как Транссиб в жаркую погоду, к героям не успеваешь привязаться. Хотя, надо отдать должное, автор старался. Каждого строителя коммунизма щедро наделил несчастной любовью и даже сомнительными чертами характера, чтобы не слишком плакатно выглядели. И всё же получилась "пятилетка в четыре года". Карикатурно жестокие кулаки и лубочно благородные члены "большой родни".
• Кстати, а родня-то тут при чём?
• "Большая родня" - это большое советское общество, родня не по крови, а по духу. Я, во всяком случае, так поняла. Ах, если б взять этот певучий, былинно-фольклорный язык, да написать что-нибудь этакое! Можно, кстати, даже про коллективизацию, Гражданскую войну и прочие страницы русской истории... Только чтобы люди были людьми, а не идолами и не идеалами. Чтобы им хотелось сопереживать и верить... И поменьше холодной бугской воды. Даже в моей магистерской её было меньше.
• Так может бросишь? Возьмёшь "Тобол" Иванова, который недавно купили? Что ему пылиться на полке?
• Нет, Иван, не могу. Совесть не даст. Будет поедом меня есть, пока не прочитаю. Ведь мы, игроки "Долгой прогулки", тоже своего рода "большая родня". Делу партии... Прогулки преданы беззаветно.