Цитаты из книги План Спасения

К. И. Чуковский описал происшествие: однажды, когда они с Зощенко шли по Литейному проспекту, к ним подошел незнакомый человек и стал упрекать сатирика в клевете: «Где вы видели такой омерзительный быт? И такие скотские нравы?…» В этот момент к их ногам упала ощипанная курица, и «тотчас из форточки самой верхней квартиры высунулся кто-то лохматый, с безумными от ужаса глазами и выкрикнул отчаянным голосом: «Не трожьте мою куру! Моя!» Через минуту из парадной выбежал человек, схватил курицу, вскочил на подножку проходившего трамвая и укатил. «Не успели мы догадаться, что сделались жертвой обмана, что схвативший курицу вовсе не тот человек, который кричал из окна, как этот человек налетел на нас ястребом, непоколебимо уверенный…что мазурик, так ловко надувший и нас, и его, на самом деле наш сообщник». Тут же собралась толпа и на писателей посыпались обвинения; особенно горячились те, кто сами были не прочь прихватить чужую курицу. «Зощенко усмехнулся своей медленной, томной, усталой улыбкой и тихо сказал обличителю: «Теперь, я думаю, вы сами увидели…»

Дневниковая запись К. Чуковского в 1924 году: «В Сестрорецке…В курорте лечатся 500 рабочих-для них ванны, столовая, порядок, всюду ящики «для окурков»…-сердце радуется…Спустя некоторое время радость остывает: лица у большинства - тупые, злые…Им не нравится, что пищи мало…окурки они бросают наземь, и норовят удрать в пивную».

Рассказы Зощенко осветили этот пласт угрюмый человеческой глины, и он вдруг ожил, обернулся сотнями лиц и характеров, десятками типажей. Жизнь узнавала себя как в зеркале и смеялась вместе с автором, читатели обнаруживали, что окружены персонажами. И скоро стало непонятно- то ли писатель заимствует сюжеты из жизни, то ли она сама стилизуется «под Зощенко». В жестоком колорите его рассказов, в корявом языке персонажей открылся целый мир, и в отношении писателя к этому миру было, по его словам, «меньше иронии, чем настоящей, сердечной любви и нежной привязанности к людям».

Академик Иван Петрович Павлов, маленький, вспыльчивый, бесстрашный, непримиримый. Этот воитель доставлял немало хлопот большевистским вождям: ему были созданы особые условия для работы, но от этого его, по словам Луначарского, «обывательское настроение и политическое младенчество» не изменилось. Весной 1918 г Павлов прочел в Петрограде публичные лекции «Об уме вообще и о русском в частности», в которых утверждал, что революция не принесла России подлинной свободы, а вместо этого развязала худшие человеческие инстинкты. В беседах с В. И. Вернадским И. П. Павлов классифицировал Ленина как патологический тип «большого преступника». По мнению Павлова, настоящая свобода возможна только в гармонии с дисциплиной, которую обеспечивает тормозной процесс в коре головного мозга, а худшей чертой «русского ума» является как раз слабость тормозного процесса, склонность к внушениям и фантастическим выводам. «Нарисованная мною характеристика русского ума мрачна,-говорил он,-я сознаю это, горько сознаю…Картина мрачна, но и то, что переживает Россия, тоже крайне мрачно. Вы спросите, для чего я читал эту лекцию, какой в ней толк? Во-первых, это есть долг нашего достоинства, сознать то, что есть. А другое вот что…для будущего нам полезно иметь о себе представить. Нам важно отчетливо представлять, что мы такое; невзирая на то, что произошло, все-таки надежды терять мы не должны». В этих словах И. П. Павлова много горечи, но глубина мысли, нравственная ясность делают честь русскому уму. «Весь я русский, все, что есть по мне, все вложено в меня моей русской обстановкой, её историею, её великими людьми»,-писал он в Совнарком в 1920 г.

В лекции Павлов заявлял: «Вы утверждаете, что ваша революция может победить лишь как мировая революция. Если так, то происходящее у нас чистейший бедлам. Я только что сделал большое путешествие и не вижу того, что указывало бы на возможность мировой революции… Лидеры верят, что мировая революция будет. Но до каких пор они будут верить? В крупнейших державах, как Франция, Англия, Америка, признаков революции нет…Я человек науки. Для меня фактом является то, что я 20 раз проверил. А вы проверили вопросы мировой революции? Чем вы докажите и почему не положили срока?

Павлов говорил, что пожалел бы лягушку для эксперимента, который большевики проводят на людях. Почему его не трогали? Ответ в словах Бухарина: «Павлов работает на рабочий класс»

Павлов рассказал о лабораторном опыте: собаку морили голодом и причиняли ей боль, в результате чего у нее был подавлен «рефлекс свободы». То же происходит в СССР: «Террор, да ещё в сопровождении голода, совершенно подавляет инстинкт свободы, нация будет забита, рабски принижена». На этой лекции присутствовали Смольного и ОГПУ, они запротестовали, зашикали, и Павлов, «вскочив с места, ударив кулаком по столу…крикнул: «Наука имеет свои права, я говорю от лица истины!» и, не отвечая на реплики удалился с кафедры.

Вечером 27 декабря у Есенина было пять гостей: супруги Устиновы, поэты Николай Клюев и Вольф Эрлих и художник Мансуров; после их ухода Есенин сунул Эрлиху написанное на клочке бумаги и говорит: «Ты сегодня этого не читай, прочти завтра». На листке было стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья». Четверо участников застолья умрут насильственной смертью: Вольф Эрлих (как открылось позже, сотрудник ОГПУ) расстрелян; Георгий Устинов повесился; Николай Клюев расстрелян. Первый среди них - Есенин, которому осталось жить несколько часов.

В. И. Вернадский вспоминал о солдате, которого он встретил в тюремной камере летом 1921 г: «Рассказывает об убийствах и гибели эпически-спокойно…а рядом с этим говорит: мы все обреченные, будет порядок и станут жить лучше, только когда нас всех, все наше поколение перебьют».

Э. Г. Герштейн приводит в мемуарах рассказ офицера, услышанный ею в 1925 г: «Он говорил, что красноармейцы никак не могут войти в берега мирной жизни. К вечеру закружится кто-нибудь на месте, приставит револьвер к виску и кричит: «Хочешь удохну?» И притом без всякой видимой причины».

«Скончался известный педагог Б. В. Шкловский, 19 мая попал под трамвай на пр. Володарского. Борис Шкловский отец писателя Виктора Шкловского, был известен в городе. По словам Николая Чуковского «…вид у него был свирепейший. Когда он говорил, он плевался, и лицо его морщилось от брезгливости к собеседнику. Но человек он был необходимейший - любого тупицу он мог подготовить к вступительному экзамену в любое учебное заведение, и ученики его никогда не проваливались». Эксцентричный педагог преподавал математику, и хотя величал своих подопечных «дураками» и «кретинами», выучивал их на совесть, был наделен подлинным талантом.

Народ заплатил дорогую цену за разрыв с прошлым, особенно молодежь-дело даже не в том, что она лишилась драгоценного культурного наследия. Читая воспоминания, письма «бывших людей», часто поражаешься стойкости, ясности видения, мужеству, патриотизму их авторов. Многие из этих отверженных, несмотря ни на что, сохранили нравственные ориентиры, что в тех условиях было сродни героизму. Эти качества: нравственная твердость, различение добра и зла, правды и лжи - были так необходимы новому поколению, и молодежи придется мучительно, с жертвами, открывать старые истины заново.

Власть мобилизовала все силы на истребление человеческого в человеке. Цель - вытравить из людских душ жалость к несчастным, голодным, гонимым. Это было не бессмысленным злодейством, а циничным расчетом: народу советской России готовилась участь слепой разрушительной силы, а для этого он должен был разучиться думать, сочувствовать, сострадать. В 1933 г Е. А. Свиньина писала: «Жестокие люди, жестокое время…Как жестока и несправедлива волчья порода»-окружающие отвергали и травили беззащитных «бывших людей», а государство их истребляло. Е. А. Свиньина писала внучке Асе, мечтавшей вернуться в Россию: «Что же ты найдешь там, где все зависит от минуты, новых опытов над человеком и его потребностями? Где даже себе нельзя верить, потому что не знаешь, чего от тебя завтра потребуют».

Воспоминания Николая Чуковского: в промерзшем зимнем трамвае «посреди вагона стоял Вагинов - все в той же шапке-ушанке, завязанной тесемочками под подбородком, все в том же бобриковом пальто, - держался за ремень и, глядя в книгу, читал Ариосто по-итальянски». Он по прежнему был страстным коллекционером, собирателем раритетов, старинных вещей, печаток, гемм, редких книг. «Он был беден, но вещи как бы сами шли к нему…- вспоминала Ида Наппельбаум.-Иногла бывал по-детски беспомощен. Однажды спросил меня умоляюще:-Скажи мне, какая разница между ЦК и ВЦИКом? Нет, мне этого никогда не понять!- добавил он с отчаянием» Едва ли разница между ЦИКом и ВЦИКом занимала Вагинова, она не играла роли в его стремлении закрепить обнаженно-пошлый и в то же время фантастический современный мир в слове.