Цитаты из книги Удовольствие от текста

Удовольствие от текста переменчиво: нет никакой гарантии, что тот же самый текст сможет доставить нам удовольствие во второй раз.

Писателем называется не тот, кто воплощает свою мысль, чувство или воображение с помощью фраз, а тот, кто думает фразами.

Имеет смысл говорить о двух реализмах: первый расшифровывает «реальное»; второй говорит о «реальности»; в романе, способном соединить оба эти типа реализма, за «реальным» всегда тянется фантазматический шлейф «реальности».

Текст разрушает самый акт номинации, и вот это-то разрушение как раз и роднит его с наслаждением.

Нигилизм выступает под маской, то есть, в известном смысле, всегда действует изнутри социальных институтов, гнездится внутри конформистских языков и открыто преследуемых целей.

Стереотип — это и есть тошнотворная невозможность умереть.

Тошнота подступает всякий раз, когда связь между двумя значимыми словами оказывается само собой разумеющейся. А как только явление становится само собой разумеющимся, я теряю к нему всякий интерес: это и есть наслаждение.

Стереотип — это повторяющееся слово, чуждое всякой магии, всякому энтузиазму, слово, воображающее себя чем-то природным, так, словно в силу неведомого чуда оно при всех обстоятельствах равно самому себе, словно имитация уже и не считается имитацией; это беззастенчивое слово, претендующее на нерушимость и не подозревающее о своей назойливости.

Ни на минуту не прекращается выпуск новых книг, передач, кинофильмов, без передышки обновляется текущая хроника, смысл же при этом никак не меняется.

Повторение, стыдящееся самого себя, — такова массовая культура в ее выродившейся форме.

Для взрослого человека новизна является необходимым условием наслаждения.

Новое — это не мода, это ценность, основа любой критики.

Наслаждение способно возникнуть только за счет чего-то абсолютно нового, ибо только новое способно поразить наше сознание.

Я пишу потому, что не желаю никаких преднаходимых слов, пишу из чувства протеста.

Язык, на котором я говорю про себя, не принадлежит моему времени.

Здесь утрачивается всё, утрачивается полностью, как это бывает на самом дне подполья или в темноте кинозала.

Никакое наслаждение невозможно — убежден в этом — в рамках массовой культуры.

Остается последний островок спасения — текст.

Я интересуюсь языком потому, что он задевает меня за живое, вводит в соблазн.

По Башляру получается, что писатели никогда и не писали: благодаря странной выхолашивающей операции получается, что их только читали.