Пролог
Карты, локации и перемещения войск будут меняться от главы к главе
Ублюдки шли хоронить меня.
Я чувствовал, что мне не хватит сил отступить или развязать драку. Несколько минут назад враг выскочил, как черт из табакерки, и ударил из ПЗРК, когда мы летели на вертушке на низкой высоте. Вертолет пролетел еще с километр и упал. Хорошенько тряхнуло, рвануло, и я подумал, что на этом все…
Теперь же я не чувствовал чудовищной боли, тело восстановилось, собравшись по кускам. Происходящее вокруг виделось отчетливо.
Я не мог понять, откуда на мне взялся шерстяной плащ пурпурного цвета. Под плащом железный панцирь. На ногах башмаки, заправленные рваными тряпками. Поножи из железа.
Их было пятеро.
Высокие, крепко сложенные, укутанные в лохмотья, вооруженные. Я разглядел главного. Смуглая кожа, длинные волосы, лицо в грубых шрамах, тяжелый взгляд. Большой нож вместо автомата в ножнах на поясе. В левой руке утырка – мешок, пропитанный кровью. Я сглотнул, стиснул зубы: животные…
Остальные тоже без автоматов…
За спинами приближающейся ко мне группы в небо подымались столбы дыма. Похоже, что покрошили еще ребят.
Пятерка подошла ко мне вплотную и остановилась. Главный скрестил руки на груди. Я уже прикидывал, как выдавлю ему глаза, прежде чем остальные прирежут меня на месте, как вдруг главный вскинул свободную руку, испачканную в запекшейся крови.
– Все в порядке, Спартак? – совсем сухо спросил он.
Я искал возможности грохнуть его и вгрызся бы в глотку зубами, но тело откатывалось слушаться. Однако смутило то, что враг говорил не на русском языке, не на пушту и не на дари – он говорил на неизвестном мне наречии. При этом я отлично понял каждое сказанное слово. Посмотрел на своего собеседника внимательней, силясь понять, откуда он знает мой позывной – «Спартак». Главарь, укутанный в красный плащ, оскалился и обнажил зубы, сколотые и сгнившие. Четверо остальных, угрюмые и с тяжелым взором, рассматривали меня в упор. Я вдруг понял, что эти люди вовсе не намерены меня убивать. Будь иначе, они бы давно это сделали.
Один из пятерки, с рыжей бородой и ранней пролысиной, снял с пояса тесак, протянул его мне рукоятью вперед. Я смутно припомнил его название – гладиус.
– Негоже выходить без оружия за пределы лагеря, – сказал он.
Его ладонь с растопыренными пальцами обтекала затертую костяную рукоять. Я взял клинок из его рук. Подержал холодный тесак в руках, привыкая, все так же чувствуя на себе пристальные взгляды. Рукоять лежала в руке как влитая.
Решили поиграть? Испытывали?
По глазам не скажешь, что под наркотой. Ладно… мне в любом случае нечего терять. Не знаю, на что они рассчитывают, вручая мне тесак, но я показал его кончиком на мешок в руках главного
– Покажи, что там, – процедил я, понимая, что тоже говорю на незнакомом языке.
– Покажи ему, – сказал рыжий.
Я заметил, что с мешочка в руках главного падают крупные капли алой крови. Главный поймал мой взгляд и выпотрошил мешок мне под ноги. На холодный снег выпала отрезанная человеческая голова. Невидящие зрачки уставились в небо. Я внимательно всмотрелся в лицо, понял, что не знаю этого человека и не видел его прежде.
– Тит Лавриний. Его обезглавили, а тело распяли, – со странной ухмылкой пояснил рыжий. – В лагере у него жена и ребенок. Ты должен помнить его, Спартак, Тит присоединился к нам у Везувия. Легион Висбальда, вторая когорта Дионеда…
– Первая когорта! – поправил молчавший до этого здоровяк с пышными седыми бородой и усами, делавшими квадратным его лицо.
Это не боевики, вдруг понял я. А я нахожусь не в Афганистане. От осознания бросило в холодный пот. Лицо главного исказила гримаса ярости. Он выхватил из ножен свой тесак и вонзил рядом с отрубленной головой.
– Пора возглавить наступление, – процедил он.
Я смотрел на тесак, торчавший из земли, раза в полтора длиннее моего. Позже я вспомнил, что клинок называется спата, а забрал его головорез в бою, отрубив вместе с тесаком вражескую руку. Я еще не знал, что передо мной один из лучших гладиаторов Кампании и Южной Италии, гопломах Рут. А эти люди – пятерка ликторов, членов моей личной охраны!
Я, боец взвода специального назначения ВДВ с позывным «Спартак», умер, подстреленный из ПЗРК боевиками, и оказался заброшен в далекое прошлое, чтобы возглавить восставших рабов, оказавшись в теле их лидера Спартака.
***
Я вживался в новую роль и по пути в лагерь дотошно расспросил ликторов, заставив тех предоставить всю имеющуюся на данную минуту информацию.
Некто Марк Лициний Красс отрезал рабов от материковой суши, развернув линию фортифицированных сооруженийа протяжении 160 стадиев вдоль Регийского полуострова. Рут уверял, что если ничего не изменить, то повстанцев ждет показательная порка и казнь через распятие на холодных вбитых в землю столбах. Красс брезгливо отказывался от переговоров и грезил о признании сенатом своих заслуг после полного разгрома восставших.
Слушая расклад, я ловил себя на том странном ощущении, что слова наподобие «стадий», «триумф», «венок» оказываются мне знакомы, при том что слышал я их впервые.
По приходе в лагерь я уже примерно понимал, где я и насколько катастрофична судьба того человека, в теле которого мне довелось оказаться.
В лагере я застал крайне опасные настроения. Люди потрошили повозки с остатками провианта, выворачивали тюки с оружием. Долгая блокада, упадок сил, подстрекательства толкали людей в зубастую пасть римлянина… Обстановка накалилась и требовала незамедлительного вмешательства. Я соображал, что могу изменить и с какой стороны следует подойти к решению обрушившихся на меня проблем.
Опыта управления массами за моей спиной не оказалось, зато имелся колоссальный военный опыт. Его-то и было решено пустить в ход.
Я пригласил к себе Ганника и Каста, командующих костяком армии восставших. Мы долго разговаривали, я выслушал доклад о готовности войска. Расспросил о римлянах, об их позициях и о том, что представляет собой вражеская армия. Осознал, что легионы Красса славятся тактикой и выучкой – победить эту машину для убийств невозможно, не противопоставив ей маневренность и дисциплину. Из слов Ганника и Каста я отчетливо понял, что ни первого, ни второго у войска повстанцев нет. Но главное, что я понял, – не стоит тягаться с римлянами там, где они объективно превосходили нас. Следовало найти сильные стороны повстанцев и обратить их в ночной кошмар для римского войска. То, от чего у римлян начнут трястись поджилки, как у нашкодивших пацанов. Такой сильной стороной рабов я видел мастерство ведения гладиаторского боя. Оставалось понять, как достать свой козырь в нужный момент из рукава и надавать им римлянам по заднице. В голове начал складываться план.
Я вызвал Рута и отдал приказ собрать с дюжину рубак из числа лучших.
– Мы сделаем вылазку из лагеря, – сказал я. – Я хочу убить Марка Красса.
Записки Марка Красса
Центурион-примипил Гай Тевтоний и шестеро его прихвостней, именующих себя военными трибунами, в том числе трибун латиклавий Август Таций, пытались оспорить мое, Марка Красса, решение на военном совете. Призывали созвать общевойсковой совет, пригласить командиров армии. Пришлось прервать весь этот казавшийся нескончаемым бред и напомнить, что решение Марка Красса не подлежит обсуждению. Напомнить, что у меня, Марка Красса, есть чрезвычайный империй, выданный не абы кем, а сенатом.
Август Таций пришел в ярость, угрожал послать в сенат посыльного и даже говорил о том, что откажется брать командование легионом на себя. Меня пытались убедить, что сейчас не время бить по лагерю восставших, и предлагали дождаться капитуляции. Однако прямо на совете я заявил, что не намерен ждать и вообще не прочь повторить децимации каждому, кто выскажется против. Я потребовал немедленно разбить когорту Тация на контубернии, чтобы легионеры смогли бросить жребий. Это вынудило моих оппонентов изменить решение.
Сломленная горстка рабов не сможет противостоять обученному войску римлян!
Я знаю, что трибуны уже отправили намедни письмо в Рим за моей спиной, в котором и просят сенат прислать на подавление бунта Гнея Помпея Магна и Марка Варрона Лукулла. Эти мерзавцы жаждут забрать лавры победителей в свои руки. Поэтому я не терплю более отсрочек – армия восставших должна быть уничтожена немедленно. Марк Красс станет человеком, переломившим хребет восстанию.
Без жертв и крови не выигрывалась еще не одна война. Марк Красс не откажется от задуманного – это не в моих правилах.
P.S. Фларенское здесь довольно-таки вонючее, несмотря на заверения в выдержке. Но лучше дрянное вино, чем его отсутствие.
Глава 1
Рут привел лучших элейских и каппадокийских скакунов, каких удалось достать. Скакали парами, копыта лошадей попадали в сугробы, животные недовольно ржали. Я понимал, что на обратную дорогу у животных не останется сил – лошади будут загнаны. Сильная пурга, поднявшаяся в эту ночь, не оставляла гнедым шанса. Но на кону стояли человеческие жизни, поэтому я подгонял Рута, управляющего лошадью в нашей паре.
– Прибавим! Рут! – кричал я.
Мое новое тело великолепно чувствовало себя верхом на лошади.
– Загоним коней, Спартак! – откликнулся ликтор.
– Ходу, гопломах!
Мы мчали к видневшейся на горизонте фортифицированной линии римских укреплений. Десять человек из числа тех, кто не раз проходил по тонкой грани между жизнью и смертью. С их помощью я намеревался сделать большое дело.
Я всматривался в ночную мглу и немало удивился, когда впереди показались огни факелов римского легиона, вышедшего за укрепления. Первой я увидел когорту, охраняющую аквилифера, держащего серебряного аквила, возвышающегося над головами солдат. Когорта строилась. Легион был переведен в полную боевую готовность и ожидал сигнала о переходе в атаку. Центурионы и опционы покрикивали на своих солдат. Удалось разглядеть горнистов, стоявших чуть поодаль от знаменосцев. От души отлегло, когда я не увидел Красса и старших офицеров. Я не знал причины, по которой Красс вывел за стены свой легион, но такой подарок со стороны римлян придавал моему плану все более реальные очертания.
– Ходу, брат! Не жалей лошади! – прокричал я.
Гопломах что-то выкрикнул, но ветер развеял его слова. Ударил коня по бокам, и изнеможенное животное, вложив в свой рывок последние силы, поскакало быстрее. Видя, что наша связка с Рутом в очередной раз взвинтила темп, коней принялись подгонять остальные гладиаторы. Получалось скверно, копыта гнедых утопали в рыхлом вязком снегу.
Мы приблизились к территории римлян вплотную. Я приказал Руту перейти с галопа на спокойный шаг. Линию фортифицированных сооружений я видел впервые, и, надо сказать, картина впечатляла, заставляя проникнуться уважением к врагу. Огромный ров шириной и глубиной навскидку в три средних человеческих роста был укреплен земляным валом, как мне показалось, в высоту не меньше самого рва. Высокая стена, на вид прочная и надежная. На стене через равные расстояния стояли башни дозорных. Память прежнего Спартака подсказывала, что легионеры воздвигли укрепления, перекрывшие перешеек от Ионического до Тирренского морей, за считаные дни. Я поймал себя на мысли, что, увидь я раньше всю эту конструкцию, отчаялся бы не меньше восставших!
– Ума не приложу, почему римская свинья решила высунуть свой нос, Спартак? – так Рут отреагировал на мой приказ обходить римский легион. Для гопломаха, как и для меня, стало откровением, что враг выдвигает свои войска нам навстречу.
Действительно, за такими укреплениями не страшен любой штурм. Стало понятно, почему Красс до последнего момента избегал боя в открытую, а брал восставших измором. Но что изменилось сейчас?
– Сколько дозорных на каждой башне? – спросил я, когда мы отдалились от римского войска.
– Пять на каждую, – заверил гопломах.
Я сосчитал башни из тех, что находились в пределах видимости. Снежная буря сужала римлянам обзор и развязывала нам руки. Две башни, дозорные на которых могли заметить нас, располагались в сорока шагах друг от друга. Я обвел взглядом свою группу и увидел в глазах людей решимость.
– Пара по левую сторону, пара по правую. Остальные остаются со мной, – скомандовал я.
Гладиаторы двинулись в указанных мной направлениях. К сбруе каждого скакуна была привязана связка хвороста, обернутая в ткань, пропитанную смолой. Пожар в лагере и последующий за ним сигнал тревоги наведет сумятицу в римских рядах. К месту пожара стянется охрана лагеря, что откроет нам прямую дорогу к палаткам высших офицерских чинов.
Рядом со мной остались Рут, парфянин Крат и галл Галант, славившиеся в моем лагере как одни из лучших стрелков. Мы приблизились к башням, я нахмурился, покосился на гопломаха. В карауле на каждой башне стоял только один человек.
– Ты говорил, что караульных пятеро? – прошептал я.
Гопломах пожал плечами, не зная, что ответить на упрек.
– Все верно, каждый легион выдвигает на караул по одной когорте, ночью сменяются каждые три часа, – подтвердил Галант слова германца.
Однако на башне стоял только один человек. Похоже, Красс решил собрать людей из караула и усилить войско в канун решительной атаки на наш лагерь. Я отдал короткий приказ:
– Начинаем!
Свистнула тетива. Послышался глухой хлопок, затем еще один. В первый пролет V-образного рва упало тело легионера с первой башни, из его горла торчала стрела. Второму легионеру стрела попала в глаз – он сделал несколько неуверенных шагов и вывалился с дозорной башни. Я почувствовал прилив адреналина – необходимо перебраться через вал до того, как дозорные с соседних башен обнаружат прорыв.
– Рут!
Германец метнул в башню тяжелый пилум с обвязанным крепкой веревкой деревянным древком. Острый наконечник с зазубринами вонзился в щель между сколоченными досками, словно влитой. Я схватился за веревку, дернул, проверяя, насколько крепко застрял наконечник в дереве. Намертво.
Я оказался у башни, проворно вскарабкался по довольно высокой стене укрепления в будку дозорного. Гладиус плавно выскользнул из ножен. Снег усилился, способствуя тому делу, которое мы затеяли. Вокруг не оказалось ни души, и я бросил веревку Руту. Через несколько минут на башне стояли остальные члены моей группы.
Крат внимательно всмотрелся в темноту вдоль линии укреплений. Рука парфянина потянулась к колчану, он вытащил стрелу и полез через оградку башни, когда я положил руку на его плечо.
– Что ты задумал?
– Подстрелю еще одного, только подойду поближе, – проскрежетал он.
– В темноте, сквозь снег не видно соседней башни, а значит, дозорный не видит нас. Мы потеряем время.
– На то чтобы убить свинью, заслуживающую смерти, у меня время найдется, – на лице парфянина застыла усмешка.
Крат снова полез через оградку, но я выхватил стрелу из его рук и выкинул в ров.
– Отставить! – лезвие моего пугио коснулось шеи Крата. – Ты погубишь план.
Парфянин замер, подняв руки, а я убрал кинжал. Рут схватил Крата за шкирку и хорошенько встряхнул своего бойца, что-то разъясняя тому на смеси германского и латинского. Я не понял ни единого слова, но парфянин покорно склонил голову. Он побледнел, посмотрел на меня с недоумением, поправил колчан и ничего не сказал, но затаил обиду. Стрелок не понял, почему нельзя расправиться с римлянином, когда выпадает возможность подкрасться к нему незамеченным. А ведь я объяснял, чего делать категорически нельзя. Но сложно объяснить человеку, почему он не имеет права мстить ублюдку, сделавшему его рабом. Ненависть к римлянам сидела глубоко в крови многих племен. Мне следовало с этим считаться и вносить в действия группы корректировки.
С башни отчетливо, как на ладони, виднелся вражеский лагерь. Он выполнял функцию волнореза и защищал базировавшиеся немного выше легионы на случай нашей внезапной атаки. К лагерю подводила главная улица, навскидку не меньше семи перчев в ширину, которая тянулась через весь лагерь. Главная улица пересекалась рядами прямых улиц, тянущихся поперек стены, вдоль которых стояли небольшие палатки легионеров тентории, искусно сделанные из телячьих шкур на деревянном остове, высотой с человеческий рост. Как и во всем у римлян, в расстановке палаток прослеживалась планировка, что гарантировало маневренность при обороне на случай внезапного нападения. Среди палаток мелькали силуэты легионеров.
Каждому из нас следовало уяснить – чтобы пробраться к шатру Красса, спрятанному в самом сердце римского лагеря, нам придется совершить подвиг…
С минуты на минуту две пары гладиаторов из моей группы должны вступить в дело. Чувствовалось приятное напряжение, растекающееся по всему телу. Наконец сначала слева, а мгновение спустя справа от нашей башни раздались приглушенные крики. Небо озарили вспышки от полыхающей ярким пламенем стены. Поступил наш сигнал к действию – две пары гладиаторов подожгли башни и часть стены. Римляне из числа тех, кто остался в лагере, все как один бросились к полыхавшим пламенем башням. Слышались сбивчивые команды, топот ног, брань и скрежет доставаемого из ножен оружия.
– Все за мной!
Я спрыгнул с дозорной башни, выхватил меч и бегом пересек первую улицу, когда передо мной появились двое караульных. Совсем молодые, еще юноши, которых крики тессерария застали в палатке за уединением друг с другом. Один не сразу понял, что происходит, или сделал вид, что не понимает ничего. Попытался заговорить.
– Как ты сюда попал? – нахмурился караульный с непритворным удивлением.
Второй оказался менее разговорчив и потянулся к мечу. Я ударил наотмашь, угодив круглой рукояткой гладиуса в мясистый нос караульного и превратив его носовую перегородку в кашицу. Юноша со стоном опустился на колени. Я докончил дело точным ударом рукояти в подбородок. Второй караульный попятился, косясь то на меня, то на своего лежащего в отключке товарища. Скривились его губы, он собрался звать на помощь, но издал булькающий звук – в горло караульного вонзился метательный нож Галанта. Бездыханное тело сползло в сугроб. Рут коротким ударом в грудь добил первого караульного. Галант вытащил из горла второго свой метательный нож. Крат заволок тела в палатку. Снег заметал следы борьбы…
Мы двинулись дальше. Передвигались короткими перебежками и очень скоро оказались на главной улице, где и затаились. Я смотрел на небольшую квадратную площадку в самом центре римского лагеря. На претории расположились жертвенники, трибуна для обращения к солдатам и палатки высшего офицерского звена. Большая палатка, в которой с легкостью поместилась бы целая центурия, принадлежала Марку Крассу. По правую сторону от нее стояла палатка квестора немногим меньших размеров. Слева расположилась более скромная, нежели первые две, но не менее помпезная палатка трибуна латиклавия. Палатки военных трибунов ангустиклавиев соседствовали с палатками латиклавия и квестора, расположившись по обеим сторонам от них.
План сработал, а внезапный вывод римского войска из лагеря сыграл нам на руку. Единственная палатка, в которой горели факелы, была палаткой самого Марка Красса. Офицеры уже отбыли к войску. Оставалось поставить точку – мы выдвинулись к палатке Красса.
***
Энергичный мужчина меривший шагами палатку, сразу привлек мое внимание. Судя по интонации, с которой он вел разговор с окружающими его людьми, он был крайне раздражен и едва сдерживался. Я несколько раз слышал его имя – Гай Тевтоний. Мы застали его за выступлением перед внимательно слушавшими его военными трибунами, о должностях которых узнали из слов Гая. Речь его сопровождалась обильной жестикуляцией. Трибуны слушали этого человека с открытыми ртами, по чему можно было судить, что Тевтоний занимал в легионе особое положение.
Именно занимал…
Я смотрел в помутневшие, исказившиеся от боли глаза умирающего Гая Тевтония. В ответ на мой вопрос «где Красс?» он схватился за острие моего гладиуса и наделся на него, словно на шампур. Поступок следовало назвать достойным настоящего мужчины, чего нельзя сказать об остальных собравшихся тут. Несмотря на то, что нас в палатке было двое – я и Рут, а их шестеро, трибуны не захотели принять бой. Они подскочили со своих мест, попятились к другому выходу, смекнув, что охрана палатки мертва, а те, кто сумел проникнуть в хорошо охраняемый римский лагерь, умеют держать оружие в руках. Вот только с другого выхода их уже поджидали Крат и Галант.
Началась драка. Я перехватил гладиус и бросился на застывшего у стены латиклавия, который, в отличие от Гая Тевтония, разгуливавшего по палатке в тоге, успел облачиться в полное военное обмундирование. Голову его защищал шлем монтефортино, на тело была надета мускульная лорика, левую ногу закрывал единственный понож, пояс обхватывал ремень-балтеус с бронзовой накладкой. В руках трибун держал пугио. Он быстро смекнул, что на кону стоит его собственная жизнь, и с трудом, но отразил мой первый выпад, нацеленный ему в горло. Следующим ударом свободной руки я врезал ему в пах. Он согнулся и жалобно застонал. Я приготовился добить поверженного врага, но боковым зрением увидел летящий в мою голову табурет, прикрылся локтем. Трибун, с которого слетел шлем, бросился к столу, схватил лежащий на нем легкий пилум, и запустил им в меня. Наконечник просвистел в двух пальцах от моего плеча, и пилум повис в шкуре палатки. Я заметил, что трибун смотрит мне за спину.
– Прикончи его! – заверещал он.
Сзади меня вырос вооруженный гладиусом горе-воин, кидавший табурет. Вдвоем они попытались оттеснить меня к краю палатки, лишить маневра. Отступая, я перевернул стол, используя столешницу в качестве оборонительного заграждения. В разные стороны полетели чашки, свечи с подставками, тарелки, по полу разлилось недопитое вино. Надо признаться, эти двое знали, с какой стороны держаться за меч, и ничуть не порочили свое сословие всадников. Единственное, о чем я сожалел сейчас, – что вместо привычного боевого ножа в моих руках оказался гладиус, имевший совсем другой центр тяжести, иначе лежавший в руке, по-другому реагировавший на движения. К новому клинку следовало привыкнуть, а навыки Спартака распространялись на мышечную память со скрипом. Но где еще, как не в бою, следовало приобретать новый опыт? Видя, как замешкались оба моих визави, я уперся в перевернутый стол и резко ударил по столешнице ногой, оттолкнув от себя одного из нападавших. Он отшатнулся, не устоял на ногах и завалился на пол.
Второй по инерции отскочил ко входу. Окажись нападавший самую малость расторопнее, он бы получил шанс бежать, вызвать в палатку подмогу или по крайней мере сохранить себе жизнь. Однако я одним прыжком оказался у выхода и пригвоздил врага лезвием гладиуса к земле. Лорика, надетая на бедолагу, на поверку оказалась совсем непрочной.
Рут точным ударом пилума раз и навсегда пресек попытки незадачливого противника выбраться из-под стола. Гопломах, разобравшийся с остальными офицерами, выпрямился и с высоко поднятым подбородком смотрел на меня, а затем провел кончиком гладиуса по своему языку. По губам вниз к подбородку гладиатора заструилась кровь. Я знал, что последует за этим, и не хотел смотреть на жестокий обычай племени, из которого был родом Рут, поэтому отвернулся.
Галант и Крат притащили корну, найденный в одной из соседних палаток. Я смотрел на странный, изогнутый русской буквой «С» инструмент, чувствуя, что дело, ради которого мы пришли, сделано только наполовину. Со старшими офицерами личного легиона Марка Красса было покончено. Мертвы примипил Гай Тевтоний и все шесть трибунов, оказавшиеся в большинстве своем последними трусами. Но среди них не оказалось того человека, чья голова стоила дороже всех вместе взятых, – Красса…
Несколько минут я стоял в замешательстве, слыша, как забавляются за моей спиной гладиаторы с отрезанной головой одного из трибунов. Гадать, куда подевался Марк Лициний, не было времени, а рисковать и продолжать поиски я не мог. Следовало забраться на стены римских укреплений и сделать то, о чем мы договорились с Ганником и Кастом, – дать сигнал к наступлению войска повстанцев.
Страницаиз7
СкороКнижный режим