Записки Марка Лициния Красса
Спартаку и его рабам удалось бежать из-под самого моего носа. Рабы поэтому называются рабами и то их отличает от настоящих мужчин, что они боятся принять битву и умереть, как подобает истинному воину. Единственное, чего они добились, – избежали полного разгрома уже на Регии. Увы, есть и обратная сторона того, что тот же Публий Лонг оценочно называет неудачей, – я не успею допить чашу вина до дна, как в Риме станет известно о прорыве Спартака из оцепления. И в чем-то мой легат прав, у завистников найдется лишний повод отказать мне в триумфе, а если пойдут дальше, то в сенате будет рассмотрен вопрос о моей способности раздавить рабов без помощи Лукулла и Помпея. Но я хочу доказать, что мне не зря выдали чрезвычайный империй! И пусть закроют рты те завистники, которые указывают на мою преторскую роль, ставя меня, Марка Красса, в один ряд с недоумком Муммием. Пусть свою пасть закроют Публий Корнелий Лентул Сура и Гней Ауфидий Орест, по моему разумению, недостойные консульских полномочий!
Я приказал пустить в ход фаски и хорошенько проучить юношу, принесшего дурную весть. Остальным бездарям я раздал приказы. Первое, что необходимо сделать сейчас, – перехватить письмо трибунов, которое они послали в Рим. Если такое письмо отправлено на самом деле, это приведет к некоторым неприятным последствиям для меня, Марка Красса. Некоторые из трибунов славятся своими связями в аристократической сенатской верхушке и вполне могут настроить сенат против меня, Марка Красса, в мое отсутствие в Риме. Ну а я пошлю в сенат свое письмо, в котором приведу искрометные доводы о том, что справлюсь с восставшими собственноручно. Мое письмо должно попасть в руки сенаторов до того, как слухи о прорыве Спартака на Регийском полуострове доберутся в Рим. Если все сложится, остается шанс, что сенат проголосует против привлечения Лукулла и Помпея к подавлению восстания. А у меня в таком случае останется шанс занять кресло консула на следующий год.
Пока же следует догнать восставших, выскользнувших из моих, Марка Красса, рук. Пора стереть с лица земли недоразумение, которое называется Спартак, на манер жалкого смердящего пса. Победителей не судят. Рабов ждет немедленная кара.
***
Ночь выдалась жуткой. Мы то и дело останавливались и прерывали свой марш. Не выдерживали тяжелого перехода старики, умирали раненые и пленные. Восстание теряло людей и оставляло за собой след из тел несчастных повстанцев и захваченных при прорыве пленных римлян. Я отдал приказ закапывать тела в снег, силясь спасти моих людей от надругательств римлян и хищников. Почти каждая смерть сопровождалась рыданиями, мольбами и криками. Однако после событий, случившихся на полуострове, в лагере появились те, кто молча провожал людей в последний путь. На их лицах я видел облегчение. Многие не находили в себе сил досматривать раненых.
Ужас вызывало осознание наших потерь. Безумный прорыв ударил по армии восставших сильнее всякой чумы. Смерть в одночасье забрала в свои цепкие лапы тысячи жизней повстанцев, которые полегли у римских фортифицированных стен. Чего стоил легион Висбальда, от которого осталось лишь несколько неполных центурий! Отныне третий корпус некогда прославленного Арторикса перестал существовать.
Нервозности добавляли нависшие на линии горизонта островки вражеских костров, которые римляне палили всю минувшую ночь, напоминая нам о своем присутствии. Однако с каждой пройденной лигой римский лагерь отдалялся от нас, растворялся в ночи. К рассвету свет костров исчез вовсе. В моем лагере поползли первые слухи, что римляне дадут нам уйти и мы сможем прикрыться пленными как живым щитом… Но я, в отличие от своих людей, понимал, что Красс скомандует наступление на рассвете, дав легионам ночной передых. Свежие, хорошо обученные марш-броскам легионы нагонят нас к завтрашнему утру. Красс не станет жалеть римлян, попавших в плен.
Шли тяжело. Снег местами доходил до колена. Приходилось останавливаться, чтобы убрать бурелом после вьюги. Я понимал, что римляне, которые выдвинутся следом, получат преимущество в скорости и пойдут по расчищенной дороге. Наткнувшись на бурелом в очередной раз, принял решение свернуть с дороги и идти по холмистым полям, чтобы остановиться там на привал. Сквозь растущие небольшими островками рощи деревьев мы свернули на северо-запад, вышли в поля. Я пытался схитрить и оставил в месте нашего схода три центурии, велев им взрыхлить снег и забросать участок ветками. Вряд ли это собьет римлян со следа, но запутает, что даст нам драгоценные минуты.
В поле войско замедлилось, но сильные порывы ветра поднимали с земли снег. Следы они не заметали, но хорошенечко запорашивали проложенный войском повстанцев проход. Это затруднит легионерам Красса переход, верил я.
Солнце медленно вскарабкивалось на небосвод. Мы покинули полуостров в спешке. В лагере остались палатки, провиант, часть арсенала и доспех, потому что весь мирняк нес фашины, чтобы забросать ими ров линии Красса. Изредка слышались стоны раненых, но теперь никто не останавливался и даже не поворачивал головы, когда раненые падали наземь, не в силах продолжить путь. Шлейфом за нами тянулись всхлипы измученных женщин, потерявших на поле боя своих мужей. Туманными, ничего не видящими глазами люди бросали на меня взгляды вскользь. Шли дальше, искали себе место, где бы мы могли расположиться на привал. Из всей многотысячной толпы только один мальчишка лет десяти вдруг остановился, внимательно посмотрел на меня, его взгляд прояснился. Он вскинул руку в знак приветствия, пока его не одернула мать, ищущая место для привала. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ходят желваки на моих скулах.
Я объявил привал. Обессиленные люди садились на холодный снег, многие сразу засыпали, кутаясь в затертые до дыр плащи, снятые с тел римских солдат или плеча доминуса. Размещались солдаты, снимали с шестов-фурков последние запасы продовольствия и делились ими с женщинами, детьми и стариками. Вяленое мясо, черствые черные сухари, остатки начавшей цвести воды. Гладиаторы охотно отдавали последнее слабой части моего лагеря, во многом потому, что среди этих людей были их дети, жены и родители.
Я ловил завистливые взгляды пехотинцев, которые те бросали на кавалеристов, преодолевших мучительный переход верхом. Никто не высказывал своего возмущения вслух, понимая, какую роль играет конница в нашей войне. Впрочем, я понимал, что вскоре мне придется пустить лошадей под нож. Это только вопрос времени, когда мы перейдем на конину.
– Ты в порядке, меозиец? – Рут поглядывал на меня, когда я не без труда спешился.
– Порядок.
Рут был обязан жизнью тому, прежнему, Спартаку и поклялся, что будет защищать его до конца своих дней. Гопломах был со мной везде и повсюду. Именно Руту пришла в голову мысль окружить прежнего Спартака ликторами из числа военных офицеров.
– Я отведу Фунтика! – он погладил бок моего нумидийского коня, которому я успел дать имя, и, придерживая рукой овечью шкуру, выполнявшую роль седла, повел лошадь к дереву на привязь.
Чтобы прийти в себя, я умыл снегом лицо, взбодрился. На руках остались кроваво-черные разводы – следы копоти погоревшего римского лагеря и крови врага… Мое войско, раздираемое противоречиями, напоминало ладонь с растопыренными пальцами, где каждый отдельно взятый палец представлял легион. Непослушный, своевольный. Ударь открытой пятерней, и я услышу хруст ломаемых пальцев, разобщенные легионы будут разбиты. Чтобы победить Красса, я должен сжать ладонь в кулак, а после ударить.
Перед привалом я назначил экстренный военный совет, куда пригласил своих офицеров. Позиции Спартака в войске подорвались, мне следовало их восстановить. Мне было что сказать, я все для себя решил. Вопрос следовало ставить иначе – найдется ли что сказать моим офицерам? Я хотел посмотреть каждому из них в глаза.
Военный совет должен был начаться с минуту на минуту. Местом встречи с полководцами я выбрал небольшую опушку, что скрывалась за чащей в реденькой роще сразу за холмом, где мы остановились на привал. Могло случиться всякое, и мне следовало позаботиться о том, чтобы встречу с полководцами видело как можно меньше посторонних глаз.
– Идут, – пропыхтел Рут.
Германец привязал лошадей, присел на корточки и растирал снегом измазанные грязью ладони. Я оперся о валун и смотрел на приближающиеся силуэты военачальников – четыре фигуры гладиаторов, первым среди которых шел македонянин Эростен. Пятой фигуры все еще не было видно, и поначалу я насторожился, опасаясь, что Ганник проигнорировал приглашение. Однако вскоре увидел одинокий силуэт кельта, нарисовавшийся за спинами остальных военачальников. Каждый из гладиаторов приветственно вскинул руку, но я остался недвижим. Обвел полководцев тяжелым взглядом красноречивее любых слов. Надо признать, ни один из этих мужественных людей не опустил взгляда, никто не дрогнул.
Повисло молчание.
Ничего не сказал Ганник, вставший по левую руку Тарка и скрестивший руки на груди. Выглядел он отвратительно. Лицо осунулось, ничего не выражало, под запавшими глазами набухли мешки. На руках запеклась вражеская кровь, которую он и не думал смывать. На шее виднелась свежая рана, только-только затянувшаяся кровавой корочкой, неглубокая, но болезненная.
Я обнажил свой гладиус, небрежно положил его на валун, затем встал по одну сторону камня, по другую сторону остались стоять мои полководцы. Военачальники переглядывались, не понимая, что я задумал.
– Тот, кто из вас больше не хочет видеть меня своим вождем, возьмет этот меч себе и станет вождем, – мои глаза вспыхнули озорным блеском. – Для чего ему придется убить меня!
Трудно представить, как проводил советы прежний Спартак, как меозиец справлялся с неповиновением, но для себя я твердо решил, что выберу собственный путь. Я предлагал сразиться со мной на равных в честном бою и оспорить мое право называться вождем. Почувствовал приятный жар, растекшийся по всему телу. Моя жизнь повисла на волоске, но я был готов дорого заплатить за то, чтобы посмотреть в глаза предателю, как, несомненно, стоило называть человека, пустившего слух о моей измене.
Предстояло узнать, кто из этих людей все еще оставался на моей стороне, а кто нет. Зная, какой огонь горит в сердце каждого из гладиаторов, не приходилось сомневаться в храбрости моих военачальников. Тот из них, кто больше не считает меня вождем, подойдет к валуну, возьмет меч в руки и сразится насмерть.
Мои глаза сузились и не видели никого, кроме застывшего будто статуя Ганника, которому, по сути, предназначался мой вызов. Гладиатор взглянул на меч на валуне, перевел взгляд на меня. В его совершенно безжизненных глазах что-то блеснуло. Каждая мышца на моем теле напряглась, в струну вытянулись сухожилия, глазами я измерил расстояние, отделяющее нас, прикинул время, которое понадобится Ганнику, чтобы меч оказался в его руках, и попытался просчитать возможные варианты развития событий. Но вместо того, чтобы сделать шаг вперед, Ганник сказал.
– Начинай совет, меозиец, предатель мертв! – проскрежетал он.
Оживились полководцы, все как один уставились на Ганника.
– Я говорю о Висбальде, командире третьего корпуса и одиннадцатого легиона… – с пренебрежением в голосе сказал гладиатор.
– Ты обвиняешь покойника, подумай, прежде чем скажешь что-то еще, – твердо сказал я.
– Ты хотел знать, кто ослушался приказа? Я назвал имя! – уверенный в своих словах, но уже раздраженный, продолжил Ганник. – Висбальд бил первым! Он должен был пошатнуть римский строй, после отступить, чтобы ударили Икрий и Каст! Мы намеревались измотать врага непрерывными атаками. Каст увидел, что Висбальд не отступает, начал бить дезертиров… – Ганник не договорил и отчаянно махнул рукой.
Я перевел взгляд на Икрия, бывшего в подчинении Каста. Если кто-то и видел то, о чем говорил Ганник, то это грек.
– Висбальд должен был отступить, а я ударить по флангам, чтобы поддержать кавалерию до того, как в тыл римлянам зайдет корпус Ганника! – пожал плечами Тарк.
– Задача моего седьмого легиона заключалась в том, чтобы задержать легионы Красса у стены! – заверил Ганник. – После провала наступления мне на помощь выдвинулись Икрий и Тарк. Но именно Висбальд разворошил улей, зная, что Рим – это красная тряпка, да кому я говорю, меозийский вождь! Мы вышли на поле боя умирать, но не проигрывать, Висбальд же превратил сражение в рубку и обрек нас на поражение! Впрочем… – кельт запыхался, поэтому ненадолго прервался. – Впрочем, о покойнике говорят хорошее либо не говорят никак!
Ганник замолчал. Я переваривал сказанное полководцем. Гладиатор открыл для меня картину минувших событий с нового ракурса. Однако сказанное не отменяло того, что полководцы ослушались моего приказа.
– Почему вы не отступили, когда я отдал приказ? – спросил я.
– Коли я виноват в чем-то, то готов понести наказание, – это были слова Икрия, давнего сторонника Спартака, командира пятого легиона из первого корпуса Каста, на поле боя лишившего поддержки третий легион. Икрий вместе с Тарком присоединился к восстанию у Везувия и достойно показал себя в бою с отрядом римской милиции Глабра. – Но, ради всех богов, ради чего стоило отступать? На наших глазах гибли наши соратники! Римляне забрали жизни целого легиона! Нас было тридцать тысяч, когда их было всего шесть! Что нас ждет в этой войне дальше?
– Из-за тебя погибли Каст и Висбальд! – прорычал я.
– О нет, Спартак, Каст перед началом наступления сказал, что каждый сам за себя! Хочешь знать, почему я пошел за Ганником, Спартак? Да потому что вернуть долг грязным римлянам за отобранную свободу для меня важнее мнимой новой жизни! – вскричал с волнением Икрий.
– То что вы называете свободой, я называю лошадиным дерьмом! – прошипел Ганник, не скрывая своего пренебрежения. – В Тибр такую свободу, вот что! Нам не вернуть того, что у нас отняли римляне! Признайся, что мы проиграли эту войну. Так почему не остановиться и, как подобает настоящим воинам, не принять свое последнее сражение…
– Как фракийцы, вырезавшие марианцев в Пренесте, могут говорить о чем-то человеческом и о свободе!, им нет дела до наших чаяний!– взъярился Эростен, сплевывая себе под ноги.
Я помнил, что командир десятого легиона второго корпуса Гая Ганника остался сражаться с личным легионом Красса и прикрыл Каста и Висбальда.
Ганник зашипел, давясь от ярости, и поспешил выхватить клинок. Рут и Эростен потянулись к своим мечам. За рукояти гладиусов взялись Икрий и Тарк.
– Отставить! – я сделал шаг вперед.
Ганник и Рут замерли. Отступили Икрий и Тарк. Остановился Эростен. Рут с физиономией, перекошенной от гнева, убрал свой меч. Для меня стало откровением, что среди моих полководцев существуют жесткие противоречия.
– Говори, Гай Ганник! Каждый имеет право говорить то, что посчитает нужным, мы свободные люди! – отрезал я. – Вот только теперь мне кажется, что дело вовсе не в Висбальде, кельт! Кто пустил в лагере слухи о моих переговорах с Крассом?
– Ты искал перемирия, Спартак, и сам начал разговоры несколько недель назад… – его взгляд скользнул по гладиусу, оставленному на валуне. Он продолжил: – У нас изначально не было шанса в войне, мы прогнулись от одного доминуса к другому, купились на лестные речи и поддержку! Ты знаешь, что я против этого, меозиец! Нам не вернуть себе семьи, убитые подлым римлянином, не вернуть земли, родину, а значит, счастье! Римляне играют нами, а ты, Спартак, веришь каждому их слову, словно малое дитя! Ну уж нет! Я и мои люди разорвем оковы и станем по-настоящему свободными! Шанс покарать поработителей… – Ганник поднял руку, сжал кулак настолько сильно, что хрустнули костяшки. Лицо кельта исказилось в гримасе отвращения. – У меня не может отнять никто, даже ты.
Прежняя память Спартака смутно подсказывала, что еще в Капуе, когда восстание только набирало ход, среди повстанцев были широко распространены слухи о связях прежнего Спартака с марианцами, якобы оказавшими рабам всяческую помощь. Силами рабов сторонники Мария, с одной стороны, хотели вернуть себе политическую инициативу в республике, с другой – жаждали расквитаться с обидчиками-сулланцами. Спартак же искал возможности достичь цели, не брезгуя любыми средствами, и готов был получать помощь отовсюду.
Повисло молчание.
Мы смотрели друг другу в глаза, не моргая. Мне казалось, что я чувствую исходящую от Гая Ганника энергию, способную разрушить любое препятствие на пути.
– У тебя будет шанс поквитаться со свиньями, если ты не сойдешь на полпути! – прохрипел я.
Слова повисли в воздухе. Ганник презрительно пнул меч, лежавший у валуна, к моим ногам. Ни говоря больше ни слова, он выхватил свой клинок и обрушил на меня яростную атаку. Я кувыркнулся, схватил свой гладиус и с трудом ушел от выпада кельта. Гладиатор целил мне в шею. Следующий его удар пришелся по дуге и вскользь коснулся моего плеча. На коже остался порез. Однако теперь я уже твердо стоял на ногах. Наши мечи встретились в воздухе, раздался противный скрежет, в воздух взлетели искры. Ганник отступил и тут же пропустил от меня удар прямой ногой в область коленной чашечки. Он вскрикнул, захромал на одну ногу, но нанес прямой удар мне в лицо. Я уклонился, поймал его запястье и ударил по локтю. На этот раз с губ кельта сорвался приглушенный стон. Рука разжалась, меч выпал. Я потянул обезоруженного Ганника за руку на себя и подсек опорную ногу. Гладиатор грузно завалился наземь и уткнулся лицом в снег. Добивать его я не стал, поэтому убрал свой меч, присел рядом с Ганником на корточки и взял в руки холодный рыхлый снег.
– Я разобью римлян! А твои клятвы стоят ровно столько же, сколько этот снег, – я сжал кулак, снег в ладони растаял и закапал талой водой. – Будь ты предан нашему делу, то спрашивал бы о наших планах, а не рассказывал о том, что я проиграл войну и отошел от идеалов! У тебя будет шанс проявить себя и вернуть доверие в том случае, если ты засунешь в задницу свои амбиции, – я говорил быстро, с трудом справляясь с злостью. – Но если ты, Икрий или Тарк считаете, что наша борьба проиграна, убирайтесь. Выбор за вами! – холодно прошипел я.
– Пусть убираются в Испанию! Теперь там им самое место, – напыщенно прошипел Эростен.
Я резко выпрямился. Слова дались тяжело. Я предложил Ганнику два пути, перед кельтом встал выбор. Мне не хотелось терять людей, но я должен сохранить в лагере единомышленников. Раскол начался при меозийце, и сейчас я уже не могу ничего сделать с наметившейся тенденцией. Я не знал, покинут ли наш стан Ганник, Икрий и Тарк, но первыми с тонущего корабля бегут крысы. Если они примут решение уйти, то так тому и быть. Я вознамерился перерубить гордиев узел противоречий внутри собственного лагеря.
Ганник проглотил мои слова. Он тяжело поднялся на ноги, отряхнулся от снега, забившегося за шиворот, и вытер рукавом сочащуюся из носа кровь. Переглянулся с Икрием и Тарком. Поднял свой гладиус, спрятал клинок в ножны.
– Моя клятва – это клятва свободы! – процедил он. – Я дал ее в Капуе, когда увидел непоколебимую волю в твоих глазах! На полуострове мне показалось, что ничего от прежнего Спартака в тебе нынешнем нет. Я ошибся! Говори, что следует делать, меозиец!
Про себя я восхитился Ганником, который только что показал все свое мужество. Злоба, которую я испытывал все это время, начала угасать.
– Начнем совет, – отрезал я.
Я вытащил карту Лукании из-за пазухи, положил на валун, захлопал в ладоши, подзывая офицеров. Пора дать первые указания. Я больше не хотел слышать о расколе внутри моей армии. Фракционные противостояния ослабляли мои ряды перед лицом врага. Войско следовало перекроить от и до. Иначе раздираемая противоречиями и разобщенностью взглядов на понятие свободы армия затрещит по швам. Первый приказ, который я озвучил, ошарашил военачальников и вогнал в ступор.
– Необходимо расформировать корпуса и оставшиеся легионы. Сейчас. Мы создадим новые!
– Не проще доукомплектовать легионы центуриями Висбальда? – приподнял бровь Эростен.
– Не проще, Эростен, каждый из вас получит в распоряжение новый легион, с новыми солдатами! Я не хочу слышать, что твой легион или легион Ганника преследуют разные цели на этой войне, но воюют в составе одного корпуса, – пояснил я. – Цель у всех отныне одна! Борьба против поработителя за свободу человека! Кто считает иначе, покинут лагерь! Передайте это своим бойцам! Никаких коалиций, в каждом легионе будет десять когорт из десяти разных народностей!
– Ты говоришь чушь, меозиец… разношерстный легион? На каком языке они будут говорить? – возмутился Тарк.
– Мы пришли сюда не говорить, бербериец! Язык легиона – это язык его офицера, язык войны! – отрезал я.
Я видел озадаченные лица своих полководцев, которым не могла прийти в голову идея расформировать собственный легион. Однако решение принято. Я покосился на Ганника, тот молча кивнул. Впереди предстоял серьезный объем работы, которую требовалось выполнить в кратчайшие сроки.
Растопыренная пятерня должна собраться в кулак. Я видел удовлетворение на лице Ганника, обретшего прежнюю веру в вождя. Видел блеск в глазах Икрия и задор Тарка. Хотелось верить, что распри остались позади, потому что сегодня-завтра римляне нагонят нас.