Глава 4
Но как, при всем при этом, мог Фабиан отыскать коротышку? Ему не помогли ни расчеты, ни интуиция: оставалось надеяться на чистую удачу – как в том случае, когда вы находите на улице пятифунтовый банкнот. Следует заметить, что Фабиан, как истинный выходец из трущоб, шел по жизни, постоянно смотря под ноги, в грязь, в ожидании именно такого везения. Он вернулся назад. Кофейня Штейнке закрывалась, кафе Сайриона уже закрылось. На Нью-Комптон-стрит не было ни души – ни полицейского, ни кошки, пусто. Тогда Фабиан снова вернулся на Черринг-Кросс-роуд. Эта сумрачная улица с ее высокими тощими фонарями и черными тротуарами, на которых поблескивали дождевые лужи, вызывала чувство одиночества и безысходного отчаяния; тем не менее она вновь и вновь возникала в блужданиях Фабиана, как печальная тема в мрачном и монотонном ноктюрне. Фабиан начинал ощущать апатию, свойственную ранним часам, когда ничто не кажется осуществимым.
«Может быть, лучше оставить все надежды и пойти спать?» – подумал он и ускорил шаг, но на углу Манетт-стрит из круглосуточного бара навстречу ему вышел какой-то человек и позвал его:
– Эй, Гарри!
– Привет, Мак, – отозвался Фабиан. – Что случилось?
– Тебя искала Зуи.
– Да? Когда?
– Полчаса назад.
– Она пошла домой?
– Думаю, что да. Заходи, выпей чашечку кофе.
– Нет времени, Мак. Как дела?
– Вполне нормально. У тебя все в порядке?
– Более или менее.
– У Зуи сегодня был хороший день…
– Да? Что ты об этом знаешь? – спросил Фабиан, прикрывая свой левый глаз.
– Спокойно, не горячись. Малышка Феба видела, как она подцепила богатого клиента рядом с Плаза – какого-то испанца, а они всегда дают не меньше пяти соверенов. А потом я видел, как она подцепила еще одного. Разве это…
– Как он выглядел? Низкорослый придурок средних лет в сером пальто?
– Точно.
– Ты не видел его потом где-нибудь в округе?
– Странно, что ты спрашиваешь, я только что хотел сказать, что видел его в «Хонкатонке» за бутылочкой пива.
– Когда это было?
– Да только что.
– Правда? Спокойной ночи, Мак, – попрощался Фабиан, убегая. Он остановил такси и рявкнул: – «Хонкатонк», Риджент-Плейс! Живей!
Заведение под названием «Хонкатонк» находилось на последнем этаже высокого офисного здания. Фабиан зашел в лифт и спросил мальчишку-лифтера:
– Слушай, ты не видел здесь низенького муж чину в котелке и сером пальто?
– Я не знаю, сэр. Я здесь только четверть часа, подменяю другого, пока он сходит и купит что-нибудь поесть.
– Все, что делает чертов рабочий класс, – это ест, ест и ест. Шумно наверху?
– Нет, сэр. Очень тихо.
Лифт остановился. Фабиан позвонил в дверь «Хонкатонка». Решетка открылась, за ней показалось прямоугольное лицо – два опухших глаза, под которыми, как сморщенная свинцовая фольга, висели мешки, и нос без переносицы. Раздался голос:
– О’кей, Гарри.
Дверь открылась, и Фабиан вошел внутрь.
Под покатым потолком, покрашенным в темно-синий цвет, с наклеенными звездами из серебряной бумаги царила атмосфера пьяного разгула. Дюжина посетителей в вечерних нарядах сидела за столами и вливала в себя алкоголь, чтобы перейти из последней стадии опьянения в тошнотворное состояние полутрезвости. Их обслуживал официант с лицом больного борца первого полусреднего веса. На паркетном полу несколько пар небрежно танцевали квикстеп, а пианино, саксофон и ударные играли возможно, в сотый раз – рэгтайм «Тигра»:
– Господи, когда же я услышу эту мелодию в последний раз? – пробормотал хозяин.
– Что такое? Нервы? – поинтересовался Фабиан.
– У меня? Я человек без нервов. Просто я сыт этой музыкой по горло. «Держите тигра, держите тигра, держите тигра, держите тигра» полная чушь.
– Как бизнес?
– Не жалуюсь.
– Слушай, я кое-кого ищу. Вроде бы его видели здесь: низкорослый парень в сером пальто и котелке.
– Не думаю, что он был здесь. Сегодня заходил Джо Фиглер.
Зачем?
– Ну, ты знаешь Фиглера. Хотел продать мне стулья. Говорит: «Посмотри на свои стулья. Как они износились, посмотри, чем они обтянуты. Какой у них потрепанный вид». А я ему отвечаю: «Эти стулья, Фиглер, покрыты лучшим материалом в мире». Он мне: «Каким материалом? О чем ты говоришь?» А я ему: «О задницах». Ха-ха-ха. Неплохо, правда?
– Чертовски умно. Значит, Мак обманул меня. Ты не видел этого парня?
Подожди минутку. Ты говоришь, низкого роста в сером пальто, выглядит наподобие учителя?
– Да.
– У него еще на галстуке крошечная булавка с рубином и бриллиантом, за пятнадцать или семнадцать и шесть бобов.
– Точно. Черт! Куда он пошел?
– А бог его знает.
– О черт! – воскликнул Фабиан и повернулся к двери.
– Гарри, зачем он тебе?
– Зачем? Он мне должен сто фунтов! Пока.
Кусая от ярости губы, Фабиан поспешил на улицу. Около кафе «Роял» все еще прогуливались две или три женщины. Фабиан заговорил с одной из них:
– Привет, Бланш… Слушай, ты не видела здесь только что джентльмена низкого роста в сером пальто и котелке?
– Никого в этом роде. Как дела?
– Ничего. А у тебя?
– Нормально.
– Пока, Бланш.
Фабиан повернул в направлении Оксфорд-Серкус и шел так быстро, как мог. Его мозг оцепенел от ярости и разочарования. Он с жадностью затянулся сигаретой. Во влажном воздухе дым сначала лениво зависал, затем медленно исчезал. Один из клубов дыма привлек внимание Фабиана, проник в его сознание через слой усталости и скуки и заставил его яростно крутить головой. Фабиана охватил ужас. Он увидел, что находится на Олд-Берлингтон-стрит. Эта часть города вызывала в Фабиане горечь и желание оправдаться. «Ладно, – убеждал он себя. – Я – сутенер. Они женятся на деньгах. Зуи выходит на панель за пятерку. Эти женщины за миллионы. Они не лучше меня, только делают больше денег на этом…»
Он пролетел на высокой скорости через Риджент-стрит, Грейт-Мальборо-стрит, Уардор-стрит и вернулся вновь к Черринг-Кросс-роуд. Едва он дошел до Сохо, его опять охватила усталость. Колокол близлежащей церкви послал в ночь два медленных удара. Их многократно отраженные отзвуки ударили в голову Фабиана. Внезапно он впал в душевную депрессию, испытав чувство тщетности своих усилий и зря потраченного времени. Он стоял мокрый от пота в своем тяжелом пальто и смотрел вниз на отражение фонарей в лужах.
– Два часа, – произнес он.
Дождь пошел снова.
«Я сдаюсь», – решил Фабиан. Он потерпел поражение. Единственное, что оставалось сделать, – это выпить кружку пива, поесть и лечь спать. Фабиан прошел по Черринг-Кросс-роуд. У двери пустого магазина в куче лохмотьев и газет лежало нечто, похожее на человека. Из груды тряпья высовывался ботинок, драный мыс которого был раскрыт, как бобовый стручок, из него торчал ряд отвратительных красных пальцев.
Жизнь еще никогда не была хуже.
Фабиан добрался до одного из самых старых и темных домов на Нью-Комптон-стрит, прошел через вонючий коридор, освещаемый одной лампой, и спустился в погребок Баграга. И тут его сердце чуть не выскочило из груди!
Там, у бара, со стаканом пива сидел коротышка.
Фабиан скорее ожидал бы увидеть мышь, грызущую сыр в клетке с кошками.
Погребок Баграга походил на бредень, через который проходит подводное течение ночной жизни. Там собирались низшие организмы, бледные и извращенные, незнакомые с дневным светом, те, кого не переносит здоровое общество. Погребок находился на самом дне жизни. Его можно было назвать предпоследним местом отдыха изгоев. Посетители отличались пристрастием ко всем мыслимым и немыслимым преступлениям и порокам. Часто там появлялись странные личности неопределенного места жительства и рода занятий; создания, порожденные гниением и сумерками, рабы мерзких страстей, разлагающиеся в процессе дрейфа в никуда. В таком заведении мутный луч от лампы проливает свет на то, что происходит с закоренелыми преступниками в старости: взять, к примеру, официанта старый бандит семидесяти лет, худой и скрюченный, с лицом, символизирующим ледяное и безмолвное зло. Впалые серые щеки покрыты багровой сыпью. На голове не осталось ни единого волоска. Куполообразный череп исчерчен причудливыми красными полосками, словно кто-то зажигал об него спички. Между немигающих век смотрят, но не видят налитые кровью глаза, холодные как лед. У него нет губ, лишь нечто вроде щели, которая никогда не открывается. Его зовут Майк: кто-то говорит, что он отец Баграга, другие утверждают, что у него есть доля в погребке, но точно никто не знает.
Что касается самого Баграга, то тут не известно ровным счетом ничего. Кто он? Чем занимается? Он не похож на Майка, но преступления со своими спутниками насилием и злом и им подобными страстями оставили свои отметины на его лице. Баграг жил в мире подмигиваний и полушепота. В мире не было человека более скрытного и двуличного. Он никогда не отвечал прямо. Он не смотрел собеседнику в лицо. Его «да» могло означать «нет». Он жестикулировал непонятно и зловеще. Он терпеть не мог говорить с кем-то. Его глаза являлись отражением его души и представляли собой маленькие отверстия, скрытые под тяжелыми бровями, сквозь которые он, как змея из травы, внимательно наблюдал за тобой. Действительно ли его звали Баграг? Монограмма на печатке из букв VCT опровергала эту гипотезу так же, как и имя Хьюго, выгравированное на серебряном кольце соседнего пальца. На золотом медальоне, висящем на цепочке от часов, надпись гласила: «П. Уоттс, Дивайзез боулинг клуб, 1901». Пол левого уха отсутствовало. На вопрос, как он потерял его, Баграг отвечал: «Слишком много слушал». От угла правого глаза к левому углу рта тянулся страшный шрам. Брови вместе со шрамом образовывали кривую цифру «7». Когда его спрашивали, откуда у него этот шрам, он объяснял: «Совал нос не в свое дело». Нос у него был разбит настолько, что по нему можно было определять четыре стороны света. Отвечая, как он разбил его, Баграг говорил: «Лез куда не просят».
Его клуб когда-то служил угольным погребом: над пианино оставалась дырка, куда засыпали уголь. Со времен постройки, а это не менее трехсот лет, туда никогда не проникал солнечный свет. Представьте его сейчас, в два часа ночи. Со стенами без окон и с единственной лампочкой, засиженной мухами и дающей красноватый свет, погребок напоминает лабораторию фотографа. Пол усеян окурками и бумажными подставками для пива. За старым разбитым пианино с усталыми струнами и обожженным сигаретами корпусом музыкант выводит пальцами тремоло, от которого танцоры начинают кривиться, словно его пальцы щекочут им пятки. Звенящая музыка прорывается сквозь гул голосов, звон стаканов, скрип стульев и бесконечное шарканье беспокойных ног. Вдруг толпу охватывает какое-то возбуждение. Толстая нелепая женщина бросается на сцену и исполняет степ – ее тело вибрирует, как челнок швейной машинки, а бюст движется отдельно и сам по себе, вращается, колышется, дрожит и подпрыгивает. Дышит она как паровоз. Полуистощенные зрители периодически проявляют лихорадочную энергию: собираются в группы безо всякой цели, передвигаются с места на место, а затем снова падают на свои места, словно грязь ложится на дно пруда. В душной атмосфере погребка, отравленной парами алкоголя, никотина, запахом плесени и мочи от немытых женщин, на фоне гангренно-желтого цвета стен, выкрашенных темперой, посетители Баграга закладывают основу для завтрашнего похмелья, залпом глотают вино из стаканов сомнительной чистоты.
«Я мог бы дать себе пощечину за то, что я сказал, – поет пианист, затем делает паузу, чтобы зевнуть, в то время, как его пальцы продолжают бегать по клавишам. – Йее-ее! пошлю себе телеграмму, чтобы сказать, какой я дурак. Ненавижу себя. Я был так низок с тобой…»
Глубоко вдохнуть воздух в это время в погребке Баграга означает то же самое, что втянуть в себя сочетание паров перегонного устройства, ночлежки и горящей табачной фабрики. Сквозь густое сизое облако электрическая лампа горит, как нарывающий глаз. Столы залиты пивом. Усталые посетители прикуривают сигареты, затем забывают про них: табак из брошенных окурков сыплется в застоявшиеся лужи пролитого пива и растворяется в них, так, что последние приобретают вид желтоватого супа. В углу молодая женщина, на чье лицо наложили отпечаток недавние побои, открывает рот в жалостливой и кровавой гримасе, которая показывает две дыры на месте выбитых передних зубов. Рядом с ней пожилой мужчина с отвратительной физиономией в чужой шляпе кричит изо всех сил: «Еще одно слово от тебя!..» Тут женщина визжит как сущий дьявол, разбивает стакан из-под пива и старается добраться осколком до его лица. Кто-то ждет, что прольется фонтан крови, водопад страшных проклятий, ливень из выбитых зубов и начнется бомбардировка ужасными ударами, но Майк, дряхлое тело которого кажется наделенным недюжинной силой, разводит мужчину и женщину в стороны и окидывает их таким злобным взглядом, что они спокойно усаживаются на свои места.
А в центре всего этого хаоса, как молчаливое привидение из мира респектабельности, восседает коротышка и прихлебывает светлое пиво из стакана с надписью «Энгелз лагер». Справа от него расположился головорез с лезвием бритвы в руке, слева тяжело плюхается на стул проститутка лет шестидесяти, которую использовали пятнадцать тысяч подонков, похожая на раскрашенный мешок, который вот-вот взорвется. За стойкой бара стоит Баграг, украдкой поглядывает на происходящее вокруг и не говорит ни слова.
– Майк, кто этот коротышка? – спросил Фабиан.
– Не знаю.
– Он уже бывал здесь?
– Однажды.
– Ладно. Дай мне пива и пару яиц вкрутую.
Фабиан ждал. Пробило три часа. Коротышка встал и застегнул пальто. Фабиан побежал наверх. Дождь полил еще сильнее, чем прежде. Бледный, измученный, с видом человека, чья жизнь дошла до ручки, коротышка дотащился до Кембридж-Серкус и поймал такси. Фабиан находился так близко от него, что слышал, как усталый голос сказал: «Турецкие бани Гассана». Такси уехало в дождь.
– Такси! Такси! – закричал Фабиан. Он перебежал на другую сторону площади и прыгнул в кеб у театра «Палас». – Быстро! Турецкие бани Гассана!
Он наклонился вперед, тяжело дыша от волнения. В зеркале он видел отражение своего лица, освещаемое огнями города, вспыхивающими за стеклом окна. Чем больше Фабиан смотрел на себя, тем больше он нравился себе. Он нежно улыбнулся своему отражению, закрыл левый глаз и произнес про себя: «Фабиан-ищейка».
Такси остановилось под вывеской со звездой и полумесяцем. Он вышел. Счетчик такси щелкнул, как только выскочил флажок.
– Спасибо, сэр, – поблагодарил Фабиана таксист.
Двери хлопнули, и Гарри зашел внутрь. Он обратился к клерку, отлично имитируя американский акцент:
– Простите, сюда не заходил джентльмен средних лет в сером пальто?
– Да, сэр. Он у нас.
– Дайте мне билет, – попросил Фабиан. – Я тоже иду.
