Глава 3
В любое другое время суток Фабиан мог бы, как тень, идти по пятам своей жертвы, но в этот час театры закрывались и каждое фойе выдавливало из себя плотные толпы людей, в мгновение заполнивших тротуары. Улицы перекрыли прохожие, которые стремглав неслись на пригородные автобусы, вливались в открытые входы метро и скатывались, как пороги водопада, вниз к отправляющимся поездам. Город опустошал себя. На Риджент-стрит и Шафтсбери-авеню потоки транспорта густели и замедляли свое движение. В красных и желтых отблесках светофоров, в реве сотен тысяч моторов мужчины и женщины перебегали проспекты по безопасным буйкам переходов. В воздухе царила атмосфера паники, словно наступил Содом. На Руперт-стрит ряды дрожащих автомобилей, тесно прижатых друг к другу капотами и бамперами, ждали сигнала двинуться вперед. В багровом свете неоновых вывесок «крайслер» тыкался мордой в «остин», а «моррис» нюхал зад «форда» – влажная весенняя ночь словно принесла с собой кошмарное начало сезона спаривания машин и вызвала безумное видение совокупления тяжело дышащих железных хищников в пылающих каменных джунглях.
Фабиан шел за своей добычей не отрываясь до Шафтсбери-авеню. Но как только он приготовился перейти вслед за коротышкой дорогу, зажегся зеленый свет, и под отчаянные гудки клаксонов и агонизирующий визг тормозов и сцеплений поток машин, как монолитная глыба льда, плавно двинулся к Пикадилли. Фабиан стоял, закусив верхнюю губу и выпятив нижнюю челюсть, отчего под колпаком светофорного столба его профиль казался осколком разбитого оконного стекла. Он увидел, как коротышка перешел на другую сторону, затем его неброское серое пальто мелькнуло на краю толпы и исчезло из вида.
Город проглотил маленького человечка, словно гиппопотам муху. Обычный человек бросил бы все попытки найти его в запутанных переулках квартала, где он так внезапно исчез, но Гарри Фабиан, родившийся в бараке, выросший в трущобах, хорошо разбиравшийся во всех запутанных лабиринтах ночного мира, знакомый с каждой крысиной норой на Вест-Энд и Вест-Сентрал, не собирался бросать погоню. В отличие от обычного человека, знание всех привычек города помогло ему развить интуицию. Мы уже упоминали, что он умел различать шаги. Точно так же он читал по лицам, понимал выражение глаз, мог высчитать, сколько денег вы обычно тратите, или определить по вашему виду, в каком ресторане или кафе вы обычно бываете. Он смотрел на Лондон как на ад с центром на Пикадилли-Серкус, от которой расходились его страшные круги. Форма человеческого лица, как клавиша фортепьяно, затрагивала ряд струн в его сознании и приводила в действие сложный механизм возникающих в памяти сравнений, которые затем перетасовывались и комбинировались с тысячами наблюдений, благодаря чему Фабиан давал точную и незамедлительную оценку всех качеств, скрывавшихся под маской лица, и угадывал, к какому кругу принадлежит человек. То же самое происходит с нами, когда мы видим похоть в глазах женщины или сладострастие в глазах мужчины. Фабиан ставил точный диагноз: «Эта девушка работает в цветочном магазине» или «Этот человек – трус», хотя, как и опытный врач, моментально определяющий патологию, не мог объяснить, как он пришел к подобному заключению.
Но сейчас его сознание хранило молчание. Респектабельный выходец из среднего класса, чтобы убить время на Пикадилли, возможно, отправился бы в «Корнер-Хаус». Но если он не хочет встретить никого из знакомых, кто может сказать, куда он двинется?
Интуиция Фабиана подвела его. Он был вынужден положиться на здравый смысл. В голове царила географическая неразбериха из названий клубов и кафе, и Гарри начал рассуждать…
Он пошел выпить кофе. Боится встретить кого-нибудь, кто знает его. Следовательно, захочет держаться подальше от людных мест. С другой стороны, в маленьких кафе ему будет казаться, что все смотрят на него. Нет, у него не хватит духа зайти в «Питер Грек» или «Калабрию». Он постесняется толпы девушек в «Везувии» или «Примавере». В какой-нибудь подвал он просто побоится спуститься. Он редко бывает здесь и не может быть членом какого-то клуба. К Воулпу он не пойдет. Там слишком много зрителей. Он не пойдет и в первое попавшееся место, скорее свернет на боковую улицу, если она не слишком темная. Он заглянет в «Доменико», но не осмелится зайти туда – такой никогда не решится на что-то с первого раза. Он не выберет «Континенталь»: там сидят крутые парни. «Глориос Кипрус»? Вряд ли. Он начнет там нервничать – тогда он перейдет дорогу и пойдет в «Ист-энд-Вест».
«Точно! Он должен пойти в «Ист-энд-Вест», – подтвердило сознание Фабиана. Догадка возникла ниоткуда, как озарение, посланное свыше. И все же Фабиан поставил бы на нее последний пенни. Он проворно двинулся вперед, абсолютно уверенный в своей правоте, пересек Шафтсбери-авеню и, насвистывая песенку, заспешил в «Ист-энд-Вест».
Фабиан открыл дверь кафе, всунул туда треугольное лицо и огляделся. Все столики были заняты. После свежего от дождя ночного воздуха в нос ему мокрым одеялом ударила духота, смешанная с паром и ароматом тосканских сигар. Грудь Фабиана расперло: он почуял родной воздух. Он зашел и стал прохаживаться от стола к столу, внимательно изучая посетителей своим острым правым глазом. В глубине над шахматной доской склонились два огромных седых грека, старых и невозмутимых, как Стоунхендж, вокруг них в чрезвычайном волнении толпилась дюжина зевак. В углу у игрового автомата толстый низкорослый французишка с триумфом размахивал только что выигранным портсигаром за два пенни и приглашал всех и каждого выпить с ним чашечку кофе. Подле него сидел полностью отрешенный от мира старик с распухшим носом и ковырялся в левом ухе ершиком для чистки трубки. Двое или трое молодых людей с тяжелыми взглядами и желтоватыми лицами за грудой пробок от шампанского вели бесконечный непонятный спор. За этим же столиком хорошо одетый смуглый неаполитанец печально всматривался в кольца, оставленные на смятой программке собачьих бегов перевернутой кофейной чашкой.
Но Фабиан не увидел никого, хотя бы отдаленно напоминающего нужного ему человека. Он вышел, с досадой покусывая губы, и остановился перекинуться парой фраз с уличным продавцом фруктов.
– Привет, Берт, – поздоровался Фабиан.
Его поприветствовал низкорослый крепыш со светлыми волосами, узким подбородком и таким же проницательным, как у Фабиана, взглядом. Он носил тот же отпечаток обитателя трущоб, но не так хорошо одевался. На голове у него была кепка со сломанным козырьком, а вместо воротничка и галстука – замызганный белый шарф. Пальто казалось почерневшим от въевшейся грязи. Неопределенного цвета брюки намокли от дождя, из-под обтрепанных и набухших от воды обшлагов торчали разбитые лакированные башмаки. От него веяло полной нищетой, но он носил свою ветхую одежду с тем удивительным дерзким щегольством, которое выдавало в нем коренного лондонца, уличного продавца, крепкого, как орешек, твердого, как городские камни, жилистого, неугомонного, постоянно настороженного, лишенного уголовного инстинкта, но привыкшего смотреть на полицейского как на кровного врага. Кокни – особый тип лондонцев – шутит, обижается, громко хохочет, ловко работает руками, говорит на собственном жаргоне и придерживается старых и своеобразных традиций. Его лицо оставалось бесстрастным, когда он чуть приоткрыл рот, чтобы хриплым голосом ответить:
– Вижу Гарри.
– Слушай, Берт. Тебе не попадался здесь недавно коротышка в сером пальто и котелке? Жалкого вида, смахивает на школьного учителя. Короткие подстриженные усики. Видел его?
– Бог с тобой, Гарри. В Лондоне полным-полно таких. Если я и видел его, то просто не заметил. Ну, как жизнь?
– Так себе. Как торговля?
– Паршиво, Гарри. Меня, старого стреляного воробья, в прошлую пятницу зацапали на Оксфорд-стрит. Видит бог, я только что получил новую партию проклятых помидоров и хотел подзаработать малость деньжат на другой товар. У меня жена, прости господи, дома, поэтому старый Берт решил рискнуть и встал на минутку на Тоттенхэм-Корт-роуд. И тут, откуда ни возьмись, появляется чертов легавый и хватает меня. Что за жизнь! Копы! Вот за что мы им платим, чтобы они отнимали последний хлеб у наших детей. Сорок монет или месяц тюрьмы. Теперь я без гроша.
– Если тебя устроит полсоверена… – начал Фабиан.
– Брось, выкарабкаюсь.
– Не будь дураком.
– Спасибо, не надо.
Фабиан прикрыл левый глаз.
– Что с тобой? Или мои деньги тебе не подходят? Тебе ведь пришлось занять пару соверенов у миссис Ли, чтоб заплатить штраф? Чем тебе не нравятся мои деньги? Держи!
Продавец фруктов оттолкнул его руку:
– Я не хочу их брать, Гарри. Честно, не хочу.
– Что, крутой стал?
– Я не крутой. Как поживает Зуи?
– Какое твое собачье дело? – сквозь зубы ответил Фабиан. – Ты возьмешь деньги или нет?
– Нет.
– Почему?
– Ладно, Гарри, если хочешь, я скажу: мне не нужны такие деньги.
– Какие деньги?
– От женщины.
– Хочешь схлопотать по роже?
– Один ты не справишься со мной, Гарри.
Двое мужчин измерили друг друга злобными взглядами. Их лица почти соприкасались: торговец фруктами облизал губы, Фабиан выпятил челюсть. Так они стояли несколько секунд, потом Фабиан почувствовал, что не может больше выдержать твердый ледяной взгляд соперника, опустил глаза и пробормотал:
– Я соберу людей и вышвырну тебя из Вест-Энда.
Не сможешь.
– Ладно, – согласился Фабиан. – Но ты все равно дурак. Ты просто смешон. Я предлагаю тебе полсоверена, а ты отказываешься. И почему? Тебе не нравится, откуда деньги. Болван! Сколько шиллингов ты собираешь с проституток за ночь в Сохо?
– Я даю им кое-что взамен, я не живу на их деньги.
– Однажды ты попадешь в больницу за эти слова.
– Иди к черту! Вали отсюда! разозлился Берт. – Я тебя знаю еще с тех пор, как ты был ребенком. И твоя болтовня меня не испугает. Ты не справишься со мной в одиночку, но у тебя кишка тонка, чтобы собрать людей и разделаться со мной, потому что ты знаешь, что я сделаю, когда опять увижу тебя. Отправь меня в больницу, как только я выйду, я найду тебя, одного, и…
– Ха! Вот что я получу за то, что предложил тебе немного деньжат, когда ты на мели.
– Гарри, мы все частенько выкидываем фокусы в жизни, но пусть меня парализует, если я когда-нибудь буду сутенером. Пока.
Берт взялся за свою тележку и покатил ее по улице, выкрикивая пронзительным голосом, вонзающимся в уши, как шило:
– Чудесные фрукты! Спелые фрукты!
Внезапно дождь прекратился, будто кто-то закрыл кран. Фабиан, взбешенный и озадаченный, стоял на месте. Он заглянул в кафе «Калабрия» – коротышки там не было. Затем он перешел улицу – в «Везувии» сидел один таксист и двое или трое скучающих женщин.
«И куда, черт побери, он мог деться?» – спрашивал себя Фабиан.
На небе сгущались тяжелые серые облака. Дождь, уже испаряющийся, наполнил воздух чуть тепловатым паром. У Фабиана было растерянное лицо человека, потерявшегося в лабиринте. Внезапно он осознал всю сложность своего предприятия. Он решил следовать логике и ничего не нашел. Теперь он был готов свернуть в первый попавшийся проулок. В подобных обстоятельствах человек становится непредсказуемым. Фабиан вернулся назад и пошел вниз по Черринг-Кросс-роуд.
Как по волшебству, толпы растаяли. В преддверии утренних часов улица казалась угрюмой и безжизненной. Машин стало меньше. Даже итальянские рестораны начали закрываться. Только в аптеке и снэк-баре еще горели огни, но и они уже мерцали, показывая свое изнеможение. Фабиан свернул к Денмарк-стрит. Он решил обойти все кафе на окраине Сохо. В кафе «Папандопулос» не было никого, кроме хозяина, причесывающего свою роскошную шевелюру, и двух смуглых киприотов, торговцев орешками, играющих в домино. Из старинного граммофона раздавались звуки какой-то забытой мелодии, сошедшей с гор Смирны, бесконечный мотив исполнялся на флейте, высокие ноты сочетались с четырьмя в миноре, и казалось, что музыка клубилась вместе с сигаретным дымом, чей тонкий узор отрезал кафе и людей в нем от остального города.
– Не видел здесь коротышку в котелке? – спросил Фабиан.
Хозяин покачал головой.
Фабиан прошел до конца улицы и свернул на Хай-стрит, Блумсбери. Дождь прогнал с улиц людей. Казалось, что город умирает. Пробираясь сквозь облака, луна послала вниз на мокрые перила церкви Святого Джайлза бледный водянистый луч. Из ночного клуба в близлежащем подвальчике раздавались приглушенный барабанный бой и пронзительные вопли трубы. У дома под номером 19А Фабиан остановился.
Витрины в бывшем магазинчике были закрашены в черный цвет, и только узкая полоска света, пробивавшаяся из-под двери, указывала на то, что внутри есть жизнь. Это мрачное место целиком принадлежало неграм: здесь можно было увидеть плосколицых американцев с акцентом, густым и тягучим, как сироп; выходцев из Гвианы с продолговатыми лицами и желтыми глазами; йоруба с головой в форме репы; ашанти цвета старой шляпной ленты, на чьих лицах оставались отметки их племен; тараторящих полукровок с Тринидада, говорливых шоколадных кубинцев и ухмыляющихся ямайцев желтоватых, бесформенных мужчин, чьи вены были водостоком бойни и через которые протекла кровь дюжин убитых ими людей.
– Не видели коротышку в котелке? – спросил Фабиан.
Два или три негра покачали головами.
– Черт, я… – начал Фабиан. Он остановился, уставился на кого-то сквозь дым и бросился к угловому столику. Стрэнглер! закричал он. – Сукин ты сын!
Человек, которого Фабиан назвал Стрэнглер, был гигантом. Представьте себе Геркулеса цвета эбенового дерева, одетого в коричнево-шоколадный костюм в широкую желтую полоску, небесно-голубую рубашку и малиновый галстук в зеленую крапинку. Но сильнее всего бросалась в глаза его необычная голова. Казалось, что для ее создания взяли голову неандертальца, отполировали ее лаком, а затем разбили все черты лица молотком. Уши больше не напоминали уши – по ним столько раз молотили, что они истерлись и стали бесформенными, нос, который двенадцать раз ломали и никогда не чинили, был настолько расплющен, что почти сливался с остальными частями лица. Рядом с носом на лице выделялась пара огромных бледно-розовых губ, толстых, как говяжьи сосиски, посасывавших размокшие остатки потухшей сигары.
– Да это же сам Стрэнглер! – воскликнул Фабиан. – Черт! Как я рад снова видеть тебя. Как жизнь?
– Идет.
– Дрался сегодня вечером?
– Да.
– Какой результат?
– Я победил.
– С кем ты дрался?
– С Питом Финном.
– Тяжелая работа?
– Да. Один раз он сумел взять меня в «ножницы», но мне удалось вырваться. Этот парень – кремень. Я сделал ему захват, он не сдается. Говорю ему: «Сдавайся, Пит, а то сломаю тебе руку». Он не сдается, я ломаю ему руку. Он – мне: «Ты получишь за это». Уже рефери говорит: «Сдавайся, Пит». Но Пит – псих, он не хочет сдаваться и бьет меня тазом. Я опять говорю: «Сдавайся, Пит». Он борется одной рукой, потому что он – псих. Я делаю ему локтевой захват на той же руке, где сломано запястье, и говорю: «Сдавайся, не то сломаю руку». Он не сдается. Я надавливаю сильнее и слышу треск сустава. Да, Пит – кремень. Ему было так больно, что у него кровь пошла из носа, хотя я до него не дотронулся, но он не сказал ни слова. Я говорю: «Сдавайся, Пит, ради Христа, или мне придется ломать твою руку». Он отвечает: «Ломай, черномазый ублюдок». Я ломаю, и он отключается. Ох, и ненавидел он меня, этот парень. Он хотел, чтобы я вышел из игры первым, но я победил.
– Какое место ты сейчас занимаешь в афише?
– В середине.
– А кто наверху?
– Легз Махогани.
– Да ты этого слабака свалишь в два счета.
– В две секунды.
– Слушай, Стрэнглер, – обратился к борцу Фабиан. – Билински – жулик. Зачем тебе выступать за него? Знаешь, что я недавно слышал? Я слышал, как он назвал тебя Нигером. Ты болван, что связался с ним.
– У меня контракт.
– У тебя контракт. Слушай, Стрэнглер: скажи, что случится, если ты порвешь контракт? Билински станет тратить кучу денег, чтобы возбудить против тебя дело? Сколько он платит тебе? Три фунта за выход? Два фунта? Ха! Слушай, Стрэнглер, и запомни! Через неделю или две я собираю борцов и организую бои. Переходи ко мне. Я буду платить тебе больше. Я буду платить пять фунтов за бой и прослежу, чтобы у тебя было пять выходов в неделю. Твое имя возглавит афишу. Я сделаю из тебя звезду. Тебя будут узнавать на улицах. Я позабочусь, чтобы мои борцы получали по заслугам. Переходишь?
– Но у меня контракт с Билински.
– Слушай, Стрэнглер, я позабочусь об этом. Билински делает из тебя болвана. Он заставил тебя подписать клочок бумаги и теперь пугает тебя. Я знаю закон. Он на твоей стороне. Ты выступаешь за Билински и что имеешь взамен? Рваное ухо и пустое брюхо. Денег не хватает даже на йод. Сегодня ты дрался. Ты сделал калеку из Пита Финна. Ладно. Скажем, однажды тебе не повезет, и кто-нибудь из этих парней искалечит тебя. Скажем, ты будешь драться с Редом Хаммерфестом, и он сломает тебе ступню, как он сделал это Мэду Магиру. У тебя хватит денег продержаться то время, пока ты будешь лечиться? Нет. Сейчас я и Джон Фиглер собираемся вести спортивный бизнес, как в Америке. Англичане будут получать столько же, сколько лондос, не два паршивых фунта за выход. Я позабочусь о своих борцах. Переходи ко мне. Я буду устраивать вам бои и позабочусь обо всем. Я куплю тебе новый красный шелковый халат, твое имя напишут на нем золотыми буквами, а впереди будет вышита пантера. Представляешь? Блэк Стрэнглер. Женщины будут с ума сходить. Ну, что скажешь?
– Согласен, – ответил Стрэнглер, улыбаясь от уха до уха.
– По рукам, и не забудь. Увидимся. До встречи.
«Болван!» – подумал Фабиан, выйдя на улицу.
Старуха, одетая в ветхие останки трех пальто, с фантастической соломенной шляпой на голове тихо проползла мимо него, катя перед собой разбитую игрушечную коляску, в которой были собраны находки с дюжины помоек. От нее исходил отвратительный запах гниения. От ее вида Фабиан зачесался. Он расстегнул пальто, в котором он выглядел крупнее, выплюнул сигарету и направился к Нью-Комптон-стрит, заглядывая в каждое кафе по дороге и всматриваясь в лица прохожих. Если бы Гарри Фабиан отдал столько энергии, сил, упорства чему-то законному – скажем, продаже висмута и соды за два шиллинга при их стоимости в один пенни, то он легко стал бы респектабельным коммерсантом.
Но дела обстояли так, что он скорее походил на зловещего персонажа в мрачной нравоучительной пьесе: создание трущоб, которое вынюхивает чей-то след и преследует кого-то по заросшим и сырым ночным тропам.
